— Спасибо, бабушка, — её голос, некогда звонкий, теперь звучал приглушённо, будто сквозь толщу воды. — Но травы не прогонят тех, кто живёт здесь. Она прижала ладонь к груди, где под одеждой прятался медный медальон Мадонны странствий.

Внезапно из темноты вынырнул мальчишка лет десяти, лицо его было испачкано сажей и страхом.

— Люмина! — он схватил её за рукав, задыхаясь. — Матильда… рожает… уже сутки кричит! Мать говорит, ребёнок лежит неправильно…

Эсмеральда вскинула голову. В её движениях не осталось и следа прежней нерешительности — она схватила сумку с травами и побежала за мальчишкой, юбки взметались над грязью, как крылья летучей мыши. Амара, ковыляя следом, бормотала молитву на цыганском — язык, звучащий как шелест листьев перед грозой.

Повозка Матильды была завешена коврами с выцветшими звёздами. Воздух внутри был густ от крови, пота и ладана. Молодая женщина, прижавшаяся спиной к груде подушек, металась в лихорадке. Её пальцы впились в запястье Люмины, когда та опустилась на колени.

— Он… он умирает… — прошептала Матильда, глаза её блестели лихорадочным блеском.

— Тише, сестра, — Эсмеральда положила ладонь на вздымающийся живот, почувствовав под кожей хаотичные толчки. — Он борется, как и ты. Давай поможем ему.

Она достала из сумки флакон с маслом ивы — запах горький, смолистый, напоминающий о болотах, где собирали кору. Матильда застонала, когда её пальцы, ловкие и твёрдые, начали массажировать живот, мягко поворачивая ребёнка.

— Дыши… как волна… вдох — накатывает, выдох — отступает…— Люмина говорила медленно, в такт движениям рук.

Внезапно Матильда вскрикнула, и через мгновение в повозке раздался плач — пронзительный, яростный, как крик чайки над штормовым морем. Мальчик. Люмина завернула его в платок с вышитыми змеями — символом исцеления.

— Спасибо… — Матильда, обессиленная, коснулась её руки. — Ты… как святая…

— Святые носят кресты, а я — грехи, — Эсмеральда улыбнулась печально, поправляя покрывало.

Ночь опустилась на табор, когда Люмина вышла из повозки. Луна, полная и холодная, как серебряное блюдо, освещала её путь к краю лагеря. Там, прислонившись к дубу, стоял старик Рауль — единственный, кто знал её тайну. Его лицо, тёмное, как старая древесина, было непроницаемо.

— Опять уходишь? — спросил он, разминая трубку с табаком, пахнущим корицей и пеплом. — Собор — не место для живых призраков.

— А где тогда наше место? — она взглянула на шпили Нотр-Дама, чёрные на фоне звёзд. — Между небом и землёй? Между жизнью и смертью?

Рауль выдохнул струю дыма, который пахнул горелым сахаром и пеплом прошлых костров. Его пальцы, узловатые, как корни старого дуба, сжали трубку.

— Ты ищешь его, — сказал он не вопросом, а констатацией. — Звонаря. Тот, кто прячется в камнях, тоже ищет тебя. — Он ткнул трубкой в сторону собора, где в лунном свете мерцали гаргульи. — Но помни: каменные стены хранят не только молитвы. Они впитывают крики.

Люмина закрыла глаза, услышав в памяти глухой стон Квазимодо, когда его били на площади. Его глаза — один косой, другой широко открытый, полные немого укора. «Почему ты вернулась?» — словно спрашивали они.

Рауль хрипло рассмеялся, выпуская кольцо дыма:

— Ты говоришь, как поэт. Но поэты редко доживают до седин.

Она не ответила, уже шагая по узкой тропе, петлявшей между спящих домов. Её босые ноги скользили по холодным камням, но она не чувствовала боли — только тягу, магнитную, необъяснимую, к собору.

Нотр-Дам ночью был иным существом. Гаргульи на карнизах казались живыми, их каменные пасти застыли в немом рычании. Люмина прошла через боковой портал, оставленный незапертым для ночных стражей. Воздух внутри был тяжёл от запаха ладана и старого камня, пропитанного слезами.

Её ступни коснулись холодного камня пола, и она вспомнила, как когда-то здесь же стояла босой, танцуя для толпы. Тогда его глаза — единственные, что не смеялись — следили за ней с высоты. Квазимодо. Он бросал ей цветы, сплетённые из пергамента, которые никто, кроме неё, не замечал. Теперь она подняла лепесток розы, и её пальцы дрогнули: «Аеслион всё ещё там? Если его сердце бьётся в такт моему?»

Она остановилась у статуи Девы Марии, где когда-то молилась, прося защиты. Теперь её пальцы скользнули по стене, ощущая шероховатости, трещины — словно читая слепую карту страданий.

— Кто ты? — прошептала она, не зная, к кому обращается: к Богу, к собору, или к тому, чьи следы находила здесь каждую ночь.

На полу у алтаря лежали лепестки роз — алые, как капли крови. Они вели к винтовой лестнице, ведущей на колокольню. Люмина подняла один, прижала к губам — аромат был сладким, с горьковатым послевкусием, как воспоминание.