Квазимодо прижался спиной к холодной стене. Его плащ из грубой мешковины был покрыт пятнами масла и сажи. На шее болтался медный амулет — крошечный колокол, подарок Эсмеральды, который он прятал под одеждой. Рукава плаща, изорванные осколками камней, обнажали руки, покрытые шрамами от падений с колоколов

Сердце Квазимодо колотилось так, что казалось, вырвется через горло. Глаза, один прищуренный от старого ожога, другой — широко открытый, впились в силуэт у алтаря. Она. Та самая улыбка, что снилась ему годами. Те же руки, которые когда-то протянули ему воду в темнице. Но как? Он видел, как петля сдавила её горло. Видел, как тело бросили в телегу с отбросами.

— Призрак… — прохрипел он, и голос его, грубый от неиспользования, разорвал тишину. — Или демон, пришедший мучить меня?

Эсмеральда обернулась. Её глаза, тёмные, как ночь без звёзд, встретились с его взглядом. Она не вскрикнула. Не отпрянула. Вместо этого губы дрогнули в едва заметной улыбке.

— Квазимодо… — её голос прозвучал мягко, как шелест шёлка. — Ты всё ещё здесь. Среди колоколов и теней.

Он отшатнулся, споткнувшись о собственную тень. Его спина ударилась о каменную глыбу, но боль была ничто по сравнению с хаосом в голове. Руки, огромные и искривлённые, закрыли лицо.

— Не смотри! — вырвалось у него, больше похожее на рычание. — Я… я не тот, кем ты меня помнишь.

Эсмеральда сделала шаг вперёд. Её босые ноги скользили по холодному полу, но она не останавливалась. Запах ладана смешивался с ароматом её кожи — мёд и горький миндаль. Она протянула руку, не дотрагиваясь, словно боялась спугнуть.

— Ты — тот, кто спас меня от жажды. Кто бросил цветы к моим ногам, когда все смеялись, — её пальцы дрогнули. — Разве я могу бояться тебя?

Квазимодо задрожал. Сквозь щели между пальцами он видел, как она опустилась на колени рядом. Её дыхание, тёплое и неровное, коснулось его ладоней.

— Я… я не спас, — пробормотал он. — Ты умерла. Я видел.

— Смерть — это дверь, — она наклонилась ближе, и её голос стал тише, — за которой можно спрятаться. Но я вернулась. Для тебя.

Его руки медленно опустились. В глазах Эсмеральды не было ни жалости, ни страха — лишь печаль, глубокая, как колодец. Она коснулась его щеки, и он замер, боясь, что её пальцы пройдут сквозь него, как сквозь дым.

Её пальцы, холодные от ночного воздуха, коснулись его кожи. Запах полыни, смешанный с ароматом её волос, ударил в ноздри. Где-то вдалеке запел ветер, заставляя витражи дребезжать, как стеклянные колокольчики. «Она пахнет жизнью», — подумал он, и это было больнее, чем все насмешки толпы.

— Ты настоящая, — прошептал он, и голос его треснул. — Но как?

Эсмеральда провела пальцем по шраму на его щеке, ощущая неровности кожи. Её прикосновение было тёплым, как солнечный луч в подземелье.

— Цыганская магия, — она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались морщинки. — И помощь друзей. Когда петля сдавила горло, Амара подсунула мне зелье, замедляющее дыхание. Они вынесли меня среди трупов, как выносят угли из пепла. — Она взяла его руку, прижала к своему запястью, где пульс бился ровно и громко. — Чувствуешь? Это не призрак. Это жизнь, которую ты мне вернул.

Квазимодо замер. Её кожа пахла дымом костров и диким шалфеем. Он боялся дышать, чтобы не спугнуть этот миг.

Она достала из складок платья деревянную фигурку — птицу с расправленными крыльями. Ту самую, что он вырезал и бросил в её повозку за день до казни.

— Она летела со мной сквозь тьму, — сказала Эсмеральда, поворачивая фигурку в лунном свете. — Ты дал мне крылья, Квазимодо. Даже не зная этого.

Он протянул руку, но остановился в сантиметре от её пальцев. Его ладонь, покрытая шрамами и мозолями, казалась чудовищной рядом с её изящными пальцами.

— Я… я сделаю новую, — пробормотал он, отводя взгляд. — Совершенную. Как ты.

— Нет, — она мягко сомкнула его пальцы вокруг фигурки. — Она совершенна, потому что ты вложил в неё душу.

Внезапно где-то наверху зазвенел колокол — Эола, голос надежды. Эсмеральда подняла голову, и в её глазах отразились блики луны.

— Он зовёт нас, — прошептала она. — Хочешь показать мне свой мир?

Квазимодо замер. Никто никогда не просил его о таком. Его мир — это цепи, пыль и немые разговоры с бронзой. Но её взгляд, полный тихого ожидания, растопил лёд в груди.

— Там… там темно, — предупредил он, вставая. — И холодно.

— Я не боюсь темноты, — она улыбнулась, беря его руку. — Когда ты рядом.

— Подожди, — он остановился на ступени, его голос дрожал. — Там… там висят зеркала. — Он указал на узкие окна, затянутые паутиной. — Они покажут тебя… такую, какая ты есть. А я… — он сглотнул, — я не хочу, чтобы ты видела себя в них.

Онвспомнил, как в детстве разбил зеркало в келье Фролло. Осколки отразили его лицо десятки раз — кривое, обезображенное, как лицо демона с фресок. «Урод», — прошипел тогда архидьякон, и это слово навсегда въелось в душу. Теперь же её рука в его руке казалась невесомой, как крыло бабочки. «А что, если она увидит? — металась мысль. — Уйдёт, как все».