Их пальцы сплелись на холодном металле. Первый удар заставил Эсмеральду вскрикнуть — не от страха, а от восторга. Второй удар они сделали синхронно, и звон обрушился на собор волной. Квазимодо засмеялся — низко, хрипло, будто разучился это делать.

— Ты… ты слышишь? — он повернулся к ней, и в его глазах горели искры. — Это не просто звук. Это…

— Сердце, — закончила она, касаясь его груди. — Твоё сердце говорит через них.

Он отпрянул, но она не отпустила. Её пальцы скользнули по шраму на его щеке, ощущая неровности, как карту его боли.

— Почему ты не боишься? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Потому что ты научил меня слушать, — ответила она, и её губы коснулись его ладони — лёгкое, как крыло мотылька, прикосновение.

Они сидели на краю платформы, свесив ноги в пропасть. Эсмеральда разложила травы на тряпице, объясняя их свойства. Квазимодо слушал, украдкой вырезая её профиль.

— Ромашка — для спокойствия, — говорила она, вплетая цветок в его плащ. — А зверобой… он как солнце в темноте.

Он протянул ей фигурку — Эсмеральду в танце, с поднятыми руками и развевающимися волосами.

Он протянул ей деревянную фигурку, и её пальцы дрогнули, ощутив шероховатость необработанного дерева.

— Это я? — спросила она, поворачивая изваяние так, чтобы свет подчеркнул изгиб спины. — Но почему без лица?

Квазимодо потупился, его пальцы сжали резец так, что костяшки побелели. — Лица… я не видел. Только спину. Когда ты танцевала на площади. — Он сделал паузу, глотая ком в горле. — Ты уходила, а я боялся поднять глаза.

Эсмеральда прижала фигурку к груди. — Теперь я здесь. И ты можешь смотреть сколько захочешь.

Она взяла его руку, прижала к своему лицу.

— Ты передал душу. А это важнее.

Колокол Эола прозвонил вечерний удар. Где-то внизу запели монахи, но здесь, на высоте, их голоса слились с ветром.

— Завтра вернусь, — пообещала Эсмеральда, спускаясь по лестнице.

— Я… буду ждать, — прошептал он, сжимая в руке ромашку, которая пахла её волосами.

Когда шаги Эсмеральды затихли, Квазимодо поднял ромашку к лицу. Цветок пах её волосами — смесью дыма и дикого мёда. Он закрыл глаза, и в памяти всплыл образ:

Эсмеральда, кружащаяся под дождём, смех ее был звонким, словно колокольчик.

— Она вернулась, — подумал он, сжимая цветок так, что лепестки осыпались на пол. — Но как долго продлится этот сон?

Колокольня Нотр-Дама, как гигантский каменный организм, дышала сквозь щели в стенах. Воздух был насыщен запахом старой бронзы и сырости, въевшейся в камни за века. На потолке, покрытом паутиной, висели крючья для фонарей, их ржавые цепи позвякивали при каждом порыве ветра. Где-то в вышине, среди балок, гнездились летучие мыши, их писк сливался с шелестом крыльев голубей. Колокол Жанна, покрытый патиной, напоминал спящего дракона — его трещина у основания была похожа на шрам от древней битвы. Квазимодо стоял на шаткой лестнице, подпирающей колокол Жанна. На нем была рубаха из грубого холста, заляпанная маслом и кровью. На шее — медный амулет с трещиной. Это был подарок Эсмеральды. Его пальцы сжимали масляный фонарь. Свет дрожал, отбрасывая на стены гигантские тени, которые плясали, словно демоны, спутанные в вечном противостоянии. Он пытался почитить треснувший механизм, но руки дрожали сильнее обычного. В ушах звучал её голос: «Ты не должен прятаться».

— Чёрт! — нож для резьбы соскользнул, впиваясь в ладонь. Кровь, тёплая и липкая, заструилась по запястью, окрашивая деревянные ступени в ржавый цвет. Квазимодо замер, глядя на рану, словно это была не его плоть, а ещё один изъян на уже изуродованном теле.

Эсмеральда вошла, неся корзину с новыми травами. Сегодня она была в платье цвета увядшей розы. На подоле был вышит узор из колокольчиков. Волосы ее были перехвачены шерстяной лентой, пахнущей дымом. Запах свежей мяты и чабреца смешался с металлическим душком крови.

— Что ты наделал? — её голос, обычно мягкий, зазвучал резко, как удар хлыста.

Квазимодо попятился, прижимая рану к груди. Фонарь упал, стекло разбилось, и пламя лизало масляную лужу, вспыхивая синим огнём.

— Не подходи! — прохрипел он, но она уже была рядом. Её пальцы, холодные и уверенные, обхватили его запястье.

— Дурак, — прошептала она, но в голосе не было гнева. — Ты же знаешь, я не уйду.

Она усадила его на груду мешков с шерстью, пахнувших плесенью и пылью. Достала из корзины полоску льняной ткани, склянку с мутной жидкостью и пучок тысячелистника.

— Это будет жечь, — предупредила она, разминая листья в ладонях. Сок растения, горький и терпкий, ударил в нос.

Квазимодо сглотнул, глядя, как она льёт настойку на рану. Боль пронзила руку, словно раскалённый гвоздь, но он не издал ни звука. Только зубы сжались так, что щёлкнула челюсть.

— Почему ты не кричишь? — спросила Эсмеральда, завязывая узел на повязке. Её пальцы скользнули по его ладони, ощущая грубые мозоли.

— Привык, — пробормотал он, отводя взгляд. В углу, на столе, лежала незаконченная фигурка — Эсмеральда в танце, но без лица. Как всегда.