— Я-то схожу, мне чего. Но вот я вам чего, Митрий Иваныч, скажу: началось все с этих самых костей, когда вы их в костер покидали. Потом слухи пошли про русалку в вашем пруду, мол, ее девки местные видели. Они все повод искали, чтоб работу бросить да денежки получить, а уж когда вы пошли солью поля кропить, тут они и решились. Да еще девка эта вместе с вами… Меня тоже подговаривали с ними уйти, да я отказался…

— Чего теперь о том говорить? Скажи лучше, где других людей брать станем? Нельзя стройку так вот бросать, дожди пойдут, срубы без крыши, углы прольет, потом все сначала начинать весной придётся…

— Да не горюйте вы. Завтра съезжу в соседнее село, что Тараканово зовется. Говорят, там людей, что тараканов в избе. Они из казенных крестьян будут, под помещиком сроду не были. А эти, бобловские, привыкли всякую работу из-под палки делать, совсем иная порода. Я уж дотом во всем разобрался, понял, не надо было с самого начала с ними связываться. Да что теперь говорить. У меня отец любил повторять: «За одного битого двух небитых дают». Так вот наука нам на будущее…

Менделеев вынес ему из дома требуемую по договору сумму, и Лузгин, прихватив свою тетрадку с записями, ушел в село для расчета с крестьянами. Менделеев же вернулся в дом, где без Дуняши ему показалось пусто и уныло, потом вышел на крыльцо и принялся разжигать самовар: умело наколол лучину от сухого полена, поджег и сел рядом, слушая, как тот потихоньку начинает гудеть и попыхивать, словно паровоз на станции…

…В тот же день чуть ли не все деревенские мужики всерьез загуляли, пропивая полученные за работу от соседского барина деньги, как они считали, дармовые. Раньше они испокон века трубились на своих господ задарма, а тут привалила удача, и на руках оказались деньги, которых они отродясь не видели.

Им было наплевать, что бросили работу неоконченной, а после завершения могли получить в два раза больше, зато душа истомилась без выпивки, а теперь вот, гуляй — не хочу! Прошлый год был малоурожайный, а потому зерна на брагу и на самосидку [1] ни у кого не было, лишь жалкие крохи на еду, чтоб дожить до нового обмолота. Потому все бывшие работники скопом кинулись в винную лавку, а позже к ним присоединились друзья, кумовья, и к вечеру вся деревня наполнилась пьяными криками, стонами, то тут, то там вспыхивали драки и потасовки, заканчивающиеся тем, что бабы быстро растаскивали своих перепившихся мужей.

В семье у Евдокии дружно сидели за столом все трое неженатых братьев во главе с отцом, и он им после каждой выпитой рюмки выговаривал:

— Никогда с барами не связывайтесь, все они норовят мужика обмануть, а управу на них не сыскать, потому как все они с волостным начальством одной веревочкой повязаны. И этот, новый хозяин, ничем прежних не лучше. Хорошо, хоть заплатил, а мог пообещать и обмануть.

— Зря вы о нем, батяня, так. Он человек добрый, никакой корысти для себя не желает. Вон, работу вам дал, чего ж быть недовольным? — попробовала заступиться за Менделеева Дуняша, сидевшая в стороне и занятая шитьем.

— Молчи! — прикрикнул на нее отец, — Нос не дорос старших учить, а туда же: доб-рый! Какое добро ты от него видела? То, что книжки никому ненужные тебе из города привез? Так грош им цена, разве что на самокрутки годятся. — При этих словах братья дружно захохотали, а старший вставил свое слово:

— Дуська у нас их теперь вместо Святого Писания читает, глядишь, молиться на этого придурочного барина начнет.

— Никакой он не придурочный, — не желала сдаваться та, но отец мигом осадил ее, спросив:

— А что ж он даже в праздничные дни в церковь носа не кажет? Ответь мне, может, он иной веры, нам не понятной, не православный?

— Откуда я знаю, сами у него и спросите, — отвечала та, понимая: спорить с отцом да и братьями бесполезно. Все одно будут стоять на своем.

— И спросим! — рявкнул отец. — А тебя, коль еще перечить станешь, возьму и выпорю по первое число, не погляжу, что девка на выданье. — И он встал, покачиваясь, и сделал несколько шагов к Дусе.

Та не стала дожидаться, чем все это закончится и выскользнула из дома на крыльцо. Отец, держась за стены, последовал за ней, тогда она припустила бежать, не зная где можно спрятаться от разбушевавшегося родителя, ноги сами принесли ее в усадьбу к Менделееву. Он, услышав шаги под окном, вышел наружу и удивленно спросил:

— Дуняша, ты, что ли? Чего случилось?

— У нас перепились все, батька драться полез, он всегда такой, как выпьет. Вот я и сбежала. Можно я в сарае переночую? А утречком пораньше вернусь, чтоб никто не видел, а то разговоры пуще прежних пойдут…

— Зачем же в сарае, заходи в дом, там есть комната пустая, постелю тебе, а сам лягу отдельно…

— Нет, в дом не пойду, ни к чему это. — И она решительно направилась к сараю, зашла внутрь, и слышно было, как она изнутри закрылась на щеколду.

Менделеев постоял некоторое время на крыльце, прислушиваясь к доносящимся из села пьяным выкрикам и вернулся в дом, решив, что так даже лучше. Но, взбудораженный произошедшими днем событиями, он никак не мог успокоиться и мерил комнату шагами, отчего пламя свечи в такт ему колебалось, а на стене плясала его гигантская тень.

Где-то трещал сверчок, поскрипывали старые половицы, а мысли его были заняты всяческими житейскими пустяками: стройкой, бегством крестьян, Дуняшей, в которой он обрел не только помощницу, но и слушательницу, впитывающую все, что он говорил. Он радовался этому и одновременно боялся, как бы их отношения не переросли во что-то большее, отчего он вряд ли сможет отказаться.