— Фридрих Карлович, но человек не машина и с ним может всякая оплошность случиться. Вы правильно заметили, могу заболеть или быть вызван куда-то. Ведь вам не трудно иметь на этот случай запасной вариант?

— Как вы себе это представляете, господин Менделеев? Это не торговая лавка, где один товар можно предложить сразу нескольким человекам. До этого необходимо провести корректуру, а ваша работа требует привлечь специалистов, которые тоже не всегда свободны. Граверы вам и на этот раз будут нужны?

— Хотелось бы… Без рисунков выпускать мою монографию смысла не имеет, потому весьма на вас надеюсь…

— Вот видите, значит, граверов нужно нанимать заранее, а у них своя очередь, большинство заняты другими заказами. И я тоже, знаете ли, могут захворать или того хуже, как это у вас русских говорят? Пить горькое вино?

— Пить горькую, — подсказал Менделеев, терпеливо дожидаясь, когда тот закончит перечислять свои придуманные им на ходу трудности издательского дела.

— Да, примерно так, — согласился тот, — но я не о том. Все мы люди и зависим друг от друга. Плохо, когда мой доход страдает от других людей. Я этого не желаю думать. А потому заключаю договор, где все на русском языке, прошу заметить, все написано: сдать рукопись такого-то числа. Зная это, я иду к корректору, зову гравера, они не начинают других работ и ждут меня, а я вас. Я понятно говорю?

— Говорите вы понятно, но другие издатели обычно не так жестко ограничивают авторов рукописи в ее сдаче. Они входят в их положение…

— Я не понимаю, что значит «входить в положение». Так я слышал говорят о женщинах, ждущих ребенка: «быть в положении». Я не желаю оказаться в положении, как беременная женщина, и ждать девять месяцев…

— Да почему же девять? Неделю-другую…

— Где неделя, там и месяц, а потом год. Я знаю, что такое русское «завтра» или «скоро»… Это непорядок. Благодарю, но я не хочу быть, как вы предлагаете, в положении, тем более, как вы заметили, я не женщина и вряд ли ею когда-то стану.

— Я могу поискать другого, более сговорчивого, издателя, — попробовал задеть самолюбие издателя Менделеев, но и это не помогло.

— Можете, конечно, можете, но вряд ли кого найдете. Мне известны все их имена и даже адреса. Вот они. — И он подвинул отпечатанный в типографии лист с адресами издательств. — А если пожелаете, то и дорогу покажу.

— Вы меня очень обяжете, — ответил Менделеев, вставая, — я сам найду дорогу.

— Только смотрите, когда вы вернетесь обратно к Фридриху Карловичу, то он может быть занят другими авторами. Здесь, в Петербурге, столько людей желают что-нибудь издать, не собрать по всей Европе. Все словно сговорились, кто несет роман, кто стихи, а еще и ноты! У меня очередь на несколько лет вперед, господин Менделеев. С вами я готов сотрудничать исключительно потому, что ваше первое издание почти распродано. Даже не предполагал, что в России так интересуются химией. Совсем недавно дамы приобретали сонники, французские романы, а теперь вдруг вашу химию. Мир сходит с ума, и я вместе с ним…

— Я сам не предполагал, — рассеянно отвечал Менделеев, — значит, много авторов… И очередь на несколько лет вперед?

— Истинно так…

— Хорошо, готовьте договор, господин издатель, на днях загляну. Только, как и в прошлый раз, половина гонорара — в руки. Причем сразу по подписании договора. Иначе никак.

— А в случае задержки вторая половина остается у меня, — хитро сощурился тот, — до Пасхи и ни днем позже.

— Вот именно — до Пасхи! У нас все так делается: до Рождества, до Пасхи, до Троицы. — С этими словами Менделеев решительно вышел, утирая испарину на лбу.

В очередной раз провожая своего стенографа Володю, Дмитрий Иванович на ходу объяснял ему, уже находясь в прихожей:

— Знаете, рукопись почти закончена, мне нужно будет несколько дней ее вычитать. Весьма признателен, что вы вовремя приносите мне готовые записи, а то, каюсь, свой собственный почерк и сам не всегда понимаю, без вас бы мне не справиться.

— Да что вы, Дмитрий Иванович, то моя работа. И вам спасибо, что исправно платите, я вон сапоги почти новые купил, теперь к вам больше не опаздываю, пальтишко присмотрел для брата… — смущенно отвечал тот, особо не привыкший к похвалам из уст профессора, при этом желая побыстрей исчезнуть с глаз его, то и дело переминался у двери, как бы добродушный тон Менделеева не поменялся на грозный, как часто случалось.

— Это само собой, — думая о чем-то своем, отвечал тот, — тут речь еще о том, что не решил я пока с концовкой всего труда, а это, как сами понимаете, дело наиважнейшее. За один раз не исполнить. Мне потребуется некоторое время составить что-то такое, чтоб… Не знаю, как выразиться… Убедительно было и в то же время подводило итог всему ранее написанному. Потому о следующем приходе извещу вас отдельно, когда все вызреет.

— Оно, конечно, не моего ума дело, но мне думается, все и так достойно и понятно всем, кто читать будет. Помнится, вы говорили, что мир един, хотя и многообразен…

— Верно, верно подметили, Володечка, мир един и все в нем связано. Но это нужно как-то доказать, подтвердить чем-то. Или формулой или законом каким…

— Формулой — это хорошо… А законов вы и так много приводите: Авогадро, Гей-Люссака, все и не упомню…

— Нет, там что-то другое нужно. Единое и неделимое, чтоб на века осталось. Пока в голову не приходит, но вертится какая-то единая картина мира…

— Вы же сами говорили: газы, металлы, жидкости… — пытался подсказать тот, но понимал, профессор имеет в виду что-то более важное и всеобъемлющее.