— А то так я не знаю? И не только фунт лиха за свою жизнь испытал, а много больше, ни на каких весах не измеришь. Да и какое дело до моих слов архиерею твоему? У него своих забот хватает: праздники вон чуть не каждый день, работать некогда, то Пасха, по Сретение, служить надо. До меня ли ему?

— Ой, ты, как погляжу, совсем богохульником стал, страх Божий потерял. Ладно, постов не соблюдаешь, а то ведь на исповеди сколько годков уже не был? А там, в церкви, тому счет ведут, о чем тебе отлично известно, а потом сведения о тех, кто не исповедался, подают куда следует.

— И что с того? Должность у батюшки такая — за порядком следить да кляузы на нас, смертных, писать. Он думает, тем самым нас в рай определит? Кто же тогда в преисподней обитать станет? Закроют за ненадобностью, совсем народ разбалуется, коль объявят, что всем в рай дорожка уготовлена, кто у исповеди был и покаялся. А мне в чем каяться? Разве в том, что бездельников не люблю, а иных грехов за мной не числится, все отслужил, отработал… Не так, что ли?

— Слышала бы твоя матушка, представляю, чтоб сказала тебе…

— И не говори, — вновь улыбнулся он, — страшно подумать. Верно, выпороть бы приказала, а то бы и сама ручку свою приложила. Нет, она бы меня поняла. Сама всю жизнь, словно пчелка, трудилась, спины не разгибая. Сперва нас растила, потом за батюшкой нашим ходила, как он ослеп. А фабрика эта? Она-то ее и угробила, последних сил лишила. Не загорись она как раз перед моим окончанием гимназии, наверняка бы еще сколько лет с места не стронулась, все бы хлопотала, мужиков на путь истинный наставляла. И я бы, глядишь, никуда не поехал, служил бы писарем где-нибудь в казенной управе, радовался каждой похвале от начальства, спину В поклоне гнул, глаз от пола не поднимал. А может, и лучше, ежели так? Ну, скажи, ты ведь не одобряешь моих занятий? А вот чиновника бы так точно уважала и лелеяла, с ложечки кормила… Как братьев своих, скажем, — затронул он ее больное место.

— Глупости какие говоришь, Дмитрий Иванович, — перешла она на полуофициальный тон, — мне абсолютно все равно, чем ты занят, лишь бы обо мне и Володечке не забывал… А братцев моих, который раз говорю тебе, не трогай. Служат и тебе не мешают.

— Как же, забудешь вас, иной раз и рад был бы, ан нет, не выходит. Это худо, коль тебя род моих занятий не интересует, я бы с радостью поделился, рассказал, что к чему. Вот хотя бы как из нефти керосин получают…

— Он воняет…

— Кто воняет? А, керосин… Понятно. Он не только, как ты выразилась, воняет, но еще и горит, комнату мою освещает, и не только. Его можно в паровых турбинах использовать, чтоб пар получить, а те уже работу какую-то делать станут. Что, совсем неинтересно?

— Уволь, я же тебя не учу, как носки штопать, пуговицы пришивать…

— Да проще простого. Хочешь, сооружу машинку для штопки твоих носков?

— Не только моих. Они на тебе почему-то мигом сгорают, а я вот чулки свои годами ношу… И ничего с ними не делается.

— А ты побегай с мое, я тогда погляжу…

— Кто ж тебя заставляет бегать? Сидел бы дома — и носки были бы целы и сам бы не так хворал. А то носит тебя по разным уездам непонятно зачем, а я тут сиди одна.

— Сколько раз предлагал ехать вместе, но тебе то нездоровится, то еще что-нибудь придумаешь. А поездки мои весьма интересны бывают: с новыми людьми встречаюсь, интересные вещи для себя узнаю. И тебе не мешало бы развеяться…

— Вот именно, для себя. То-то приезжаешь обратно весь пропахший непонятно чем, будто в конюшне где ночевал… До какой поры это продолжаться будет?

— Всю жизнь, милая, всю жизнь. — Дмитрий Иванович явно не хотел нарваться на очередную ссору, а потому примирительно заявил: — Давай лучше завтра с утра встанем пораньше и до храма вместе дойдем, помянем сестру. Как-никак крещена была в православной вере, но, в отличие от меня, церковь исправно посещала.

Говоря это, он начал сворачивать новую папироску и сразу закурил. Феозва болезненно поморщилась и ворчливым тоном заявила:

— Ты же знаешь, я не выношу дыма. Сколько раз просила не курить при мне, но ты словно не слышишь моих просьб.

— Эка неженка стала, раньше молчала, а тут погляди на нее. До тебя дым не доходит, не переживай. — И он приоткрыл форточку. — Кстати, Оленька тоже покуривала, как и другие мои сестры-грешницы. Да и ты одно время, кажись, пробовала, да, видать, не понравилось, перестала. Может, и правильно, а то, знаешь, целовать пепельницу не очень-то и приятно…

— Нечасто ты этим в последнее время озабочен, уж не помню, когда такое было, — кокетливо заявила она.

— Да хоть прямо сейчас, — шутливо ответил он и соскочил с кресла, шагнул к ней, не выпуская из пальцев папиросу.

— Не надо, я уже ко сну собралась, приходи давай, буду ждать. — И она, кокетливо улыбнувшись, скрылась в дверях.

Менделеев, оставшись один, загасил папиросу, несколько минут посидел в раздумье, подошел к шкафу и, чуть порывшись, достал с полки карандашный рисунок сестры Ольги. Положил его на стул, измерил линейкой, достал из ящичка свои принадлежности и умело соорудил рамку под рисунок, наклеил траурную ленточку в нижнем углу, сделал петельку и повесил на стену, где уже висели такие же рисунки его умерших родственников. Оглянулся, убедившись, что никто не вошел в кабинет, торопливо перекрестился и губами неслышно что-то прошептал. После чего погасил лампу и пошел, чуть сутулясь в спальню к ожидающей его жене.