Он явился в дом княгини заранее и сейчас проверял подготовку комнат к предстоящему сеансу: прохаживался по комнатам, где стены были затянуты черным крепом, включая многочисленные зеркала, некоторые из которых умелый мастер приспособил под неслышно открываемые двери, ведущие в соседние помещения. В центре самой вместительной из комнат стоял круглый стол на изогнутых ножках, украшенных мордами львов. Он был покрыт скатертью огненного цвета, а вокруг него расставлено около полудюжины массивных стульев. Отдельно от них прислоненное спинкой к стене стояло внушительного размера кресло, больше похожее на трон, которое обычно занимал во время сеанса господин Юм.

Посреди самого стола лежал бумажный круг с нанесенными на нем буквами и цифрами, а поверх него фарфоровое блюдечко с прилепленной черной стрелкой сбоку. Пол был застлан толстым ковром темных тонов, скрывавший звук шагов, когда это было необходимо во время сеанса. В стороне стояло несколько таких же тяжелых стульев, надежно скрепленных меж собой, так что переставить один из них не было возможности. Они были предназначены для приглашенных гостей, не участвующих, а лишь наблюдающих за происходящим со стороны.

Господин Юм велел переводчику подождать в коридоре и ненадолго присел на свой трон, где, оглянувшись по сторонам, осторожно потрогал рычажок, умело вделанный в подлокотник, после чего стол слегка вздрогнул и накренился. Он проделал это несколько раз подряд, поскольку во время прошлого сеанса механизм заело и пришлось сослаться на то, что вызванный дух обессилел и не может поднятием стола сообщить о своем присутствии. На его счастье, доверчивые участники сеанса приняли его слова за чистую монету и лишь посетовали на отсутствие у того сил, а потом даже дружно принялись извиняться перед духом, что не вовремя его потревожили.

Затем Юм проворно юркнул за незаметную шторку, отделяющую комнату для сеансов от небольшого закутка, невидимого зрителям, и проверил, на месте ли восковой слепок с человеческой руки в черной перчатке, намазанный фосфором, мерцающим в темноте и тем самым создающим нечто волшебное и значительное. Оставаясь невидимым для вошедших, он взял стоящий там же колокольчик и позвонил. Переводчик Максим из бедных студентов тут же по его призыву вошел в слабо освещенную комнату и испуганно завертел головой, пытаясь отыскать оставленного им без внимания буквально на минуту маэстро. Но того нигде не было видно и он повернул уже обратно, когда услышал легкое покашливание, обернулся и лишь тогда различил Дэвида Юма, как ни в чем не бывало сидящего в своем кресле. Максим в испуге хотел было перекреститься, но он тут же уловил гневный взгляд Юма и его рука буквально застыла в воздухе, и он лишь прошептал по-немецки:

— Sie sind ein gro?er Zauberer, Herr Hume… [2]

— Ich habe es nicht verheimlicht [3] , — снисходительно улыбнулся тот в ответ.

Ближе к полуночи участники очередного сеанса спиритизма начали прибывать в дом Васильчиковых. Кто по одному, кто парами, а некоторые и целыми группами. Господин Юм смотрел на них через плотно сдвинутые шторы, опасаясь, как бы не нагрянула полиция, поскольку его недоброжелатели не раз обращались к ней за помощью. Но при столь высоких покровителях полицейских можно было не опасаться, и тем не менее… Осторожность была заложена в нем с тех пор, как он ступил на тропу, связанную с мистикой.

Верховодил всем Александр Николаевич Аксаков, чем-то неуловимо похожий на Менделеева: борода, рост, широкое лицо совпадали с внешностью профессора, но разной была походка. Если Аксаков ходил вразвалочку, неторопливо с неким барским достоинством, обычно откинув голову чуть назад, то походка Менделеева была порхающей, по юношески легкой; при этом он часто размахивал руками, если вел с кем-то на ходу беседу

Одним из первых прибыл профессор Бекетов, еще не подозревающий, что Берг, ни у кого не спросив разрешения, пригласил на вечер и его коллегу. Сам Берг, появившийся чуть раньше, отозвал в сторону господина Юма и сообщил, что среди гостей будет один не знакомый ему человек, назвал фамилию, но, кто он, пояснять не стал, надеясь, что новый гость вряд ли как-то сможет помешать очередному сеансу. Поэтому появление Менделеева стало для всех полной неожиданностью, а Бекетов и другой университетский преподаватель Егор Егорович Вагнер, хорошо знавшие въедливость и скверный характер коллеги, поспешили при виде его укрыться в одной из пустующих комнат. Там они обменялись понимающими взглядами, и Бутлеров осторожно спросил у Вагнера:

— Что будем делать? Он ведь нам может все сорвать, обязательно полезет под стол искать причину, почему он вверх поднимается.

— И ничего не найдет, я сам сколько раз проверял. Там нет никаких приспособлений, пусть себе ищет на здоровье…

— Да я знаю, но скандал может получиться изрядный, Дмитрий Иванович обязательно найдет, к чему придраться. Кто вдруг это его решился пригласить? Почему с нами не посоветовались?

— Поздно теперь выяснять. Не выпроваживать же его при всех, скандал может разразиться, а это в наши планы никак не входит. Кстати, вон с ним Берг о чем-то говорит, верно, он и пригласил.

— И нам что делать?

— Да ничего делать не надо. Дождемся, когда все рассядутся, часть свечей задуют, и войдем незаметно, сядем в сторонке, он же, насколько мне известно, в последнее время на зрение жалуется, может, и не разглядит.

— Коль он здесь объявился, рано или поздно узнает. Может, сейчас подойти? Расскажем, мол, так и так, нас тоже пригласили, не кинется же он на нас.

— Лучше бы кинулся. Ты близко с ним не знаком, а я на себе знаю, коль нашему гению что в башку втемяшится, обухом не выбить, конем не своротишь. Как его ни уговаривай, а на своем будет стоять до самой смерти.