— По какому праву, вы творите здесь произвол! — тонким голосом выкрикнул розовощекий господин в мундире портового ведомства.

— Приказ великого князя Константина, — не зная как реагировать на подобную наглость, отозвался Тацына.

— Этого не может быть! Это частное имущество! Я прикажу отдать вас под арест! — продолжал беситься чиновник.

— Силенок-то хватит? — недобро прищурился казак, поигрывая при этом нагайкой.

— Я буду жаловаться! — взвизгнул незнакомец, после чего решив не искушать более судьбу, поспешил ретироваться. За ним понемногу двинулись и остальные.

— Что это за хрен с горы? — поинтересовался ему вслед войсковой старшина.

— Начальник порта, — охотно пояснил единственный оставшийся господин в аккуратном хоть и немного поношенном сюртуке.

— А вы кто?

— Доктор Карантинного правления Осипович. Простите великодушно, но у меня нет никаких распоряжений от начальства. Не подскажите, что мне делать?

— Бросайте все к чертовой матери и бегите! Лошадь есть?

— Увы.

— Тогда возьмите все самое необходимое и присоединяйтесь к нам. Я распоряжусь. И не мешкайте, скоро здесь будет ад!

Турки еще несколько раз пытались атаковать, но всякий раз наткнувшись на плотный огонь отступали. В один из таких моментов, Тацына поднял своих казаков в атаку и обрушил их на потрепанные колоны аскеров. Те какое-то время пытались отбиваться, а потом не выдержали и побежали. Разошедшиеся донцы гнали их почти до самого порта, топча отставших копытами коней и рубя саблями.

При виде стремительно «отступавших» союзников, англичане и французы поспешили погрузиться на свои шлюпки и отойти к кораблям. После чего, «Трибьюн» обрушил на несчастный город всю мощь своей артиллерии. После этого подожжённая с двух сторон Евпатория оказалась обречена. Многие из не желавших покидать свои дома жителей погибли в пожарах. Некоторые пытавшиеся укрыться в подвалах и тому подобных укрытиях задохнулись в дыму. Остальные, подхватив на руки плачущих детей и, гоня уцелевший скот, вместе со скарбом потянулись в сторону окрестных деревень, со страхом и ненавистью поглядывая то на казаков, то на продолжавшие бить по городу корабли.

— Все, братцы, уходим.– Глядя на стремительно разгорающийся пожар крикнул Тацына, — Нам тут больше делать нечего. Майор, — обратился он к Броницкому, — Собирайте своих и выводите первыми. Встанете рядом с батареей Поздеева, прикроете наш отход в версте от города вдоль дороги.

— Есть. — коротко ответил ему егерский офицер, чей внешний вид явственно свидетельствовал о том, что он успел побывать в гуще битвы.

— Поздеев, давай, завертай оглобли, а то неровен час, еще и вас накроют с кораблей, с меня потом его высочество голову снимет за потерянные пушки…

Пока Тацына и его люди занимались складами, Стеценко вместе с приданными ему людьми осматривал сгрудившиеся перед портом сотни паровых и парусных судов, особо отметив, что линейные корабли стоят в первой линии, прикрывая флот с берега, оставляя тылы почти беззащитными, видимо, Дандас и Гамелен [1] совершенно не опасались атаки с моря, привыкнув к бездействию русских.

Даже сейчас отставшие от союзной эскадры парусные суда продолжали прибывать и вставать на якоря. Придя к определенным выводам, лейтенант быстро набросал на листке бумаги донесение: «Флот стоит в такой тесноте и беспорядке, что присылка сюда брандеров не есть дело невозможное и может наделать много вреда неприятелю». После чего запечатал его в конверт и, начертив на нем три креста, передал казаку.

— Скачи что есть мочи, братец! Этих известий очень ждут в штабе.

— Слухаю, вашбродь, — отвечал донец, пряча полученный пакет в папаху. — Нешто мы без понятия!

[1] Во время Восточной войны английский адмирал сэр Джеймс Уитли Динс Дандас и французский адмирал Фердинанд Альфонс Гамелен командовали союзным флотом в Черном море.

По прошествии некоторого времени, я все более приходил к выводу, что мое вступление в должность главнокомандующего до невозможности напоминает пожар во время наводнения, причем в борделе. С одной стороны, началась высадка противника, и дальнейшее промедление было, что называется, смерти подобно. С другой, я просто не знал, какими силами располагаю, кто чем командует и самое главное на что способен.

Уничижительные характеристики, выданные Меншиковым в привычной для него язвительной манере в адрес подчиненных сама по себе мало что значили. Александр Сергеевич за много лет проведенных при дворе «прославился» тем, что не сказал ни о ком из окружающих доброго слова. Для него все либо глупцы, либо воры, и только он сам в белом плаще стоит красивый…

Тем не менее, дело понемногу сдвинулось с мертвой точки. Проще всего оказалось найти общий язык с моряками, все же во флотских делах я кое-что смыслю. Добавьте к этому авторитет, появившийся у вашего покорного слуги после всех драматических событий только что закончившегося лета 1854 года. И если старшие офицеры поглядывают на меня с некоторой опаской, то в глазах молодежи великий князь Константин нечто вроде нового мессии.

Другим положительным фактором стал Корнилов, с которым мы сразу поладили. Любимый ученик покойного Лазарева, отлично знавший свое дело и ни на минуту не выпускавший из рук нити управления этим громоздким механизмом под названием Черноморский флот, обладал совершенно уникальным по нынешним временам качеством — умел жертвовать своими амбициями ради общего дела. Имелись в его обширном хозяйстве конечно и недостатки, но по сравнению с тем что творилось на Балтике перед моим появлением, в Севастополе все более чем благополучно!