— В таком случае, прошу доложить о состоянии вверенных вам частей.

Картина выходила мрачная. Многие полки, в особенности в 16-й дивизии лишились до трети личного состава и значительной части офицеров. Несмотря на это, армия сохранила боеспособность и готова была сражаться, если бы не одно — «но». Оказалось, что мы практически исчерпали боеприпасы. Особенно критическое положение сложилось в артиллерии.

— Ваше императорское высочество, — Поднялся генерал Кишинский, — Оставшихся ядер и картечи хватит самое большее на час боя. Гранат нет вовсе.

— Патронов не хватает, — мрачно подтвердили и Гогинов с Тимофеевым.

Хрущов промолчал, его полк сражался больше в штыки, но на общем фоне это уже не имело принципиального значения.

— Лихачев, у твоей бригады как дела?

— Еще день продержимся, но не более.

— С эдакой скорострельностью? — не смог сдержать удивление помалкивавший до сих пор Горчаков.

— Мы взяли двойной запас, ваше превосходительство, — пояснил ему командир бригады.

— Это вы правильно сделали. Какие потери понесли аландцы?

— Пятьдесят два убитых, полторы сотни раненых. «Шарпсы» отыскали и собрали все до одного. Особо высокие потери в батарее Алымова.

— Доложили уже про его геройство… Сам-то хоть жив?

— Что ему сделается, — скупо усмехнулся моряк.

— Понятно, — кивнул я, после чего ненадолго погрузился в раздумья.

— Что будем делать? — первым не выдержал все еще не знавший как ему себя вести Горчаков.

— Хочешь что-то предложить?

— Никак нет, — отчаянно мотнул головой генерал. — Но готов выполнить любой приказ вашего императорского высочества!

— Тогда отступаем. Первым уходит обоз с ранеными. За ним артиллерия и пехота. Тацына на тебе прикрытие.

— Надо бы людей выделить, чтобы костры на бивуаках палить, — подсказал казак.

— Их же все равно за гребнем не видно.

— Так надо зажечь, так чтобы видели!

— Верно. Возьми батальон пластунов. Они сегодня в деле не были, так пусть послужат ночью.

Однажды я уже возвращался после тяжелого сражения. Но тогда это был триумф после победы. И хоть наши потери были немалыми мы все от адмиралов и генералов до последнего нижнего чина были триумфаторами. Теперь же, несмотря на все принесенные жертвы и неимоверные усилия, наша армия, едва выдержав натиск противника, была вынуждена отступать. Да, это не разгром, но радости на душе точно нет. Надеюсь, все было не напрасно.

Но самое неприятное, что меня встречали с помпой. Покидая Севастополь, я строго настрого запретил устраивать какие-либо празднества по поводу моего дня рождения и в тот момент мне удалось настоять на своем. Сейчас же, высокомудрое начальство пришло к выводу, что теперь можно и нужно…

И вот представьте, из-за нехватки мест в госпиталях город переполнен ранеными, многие потеряли близких, враг, можно сказать, стоит у ворот и скоро начнется осада, а во всех церквях вместо того, чтобы служить панихиды по павшим воинам провозглашают многую лету благоверному царевичу Константину. И колокола…

Так что вашему покорному слуге приходится милостиво улыбаться и принимать участие во всей этой ерунде, стараясь не сорваться и не наговорить людям грубостей. Впрочем, с одним человеком я деликатничать не стал.

Бежав с поля боя, светлейший князь Меншиков потерял последние остатки моего уважения. Более того, мне со всей ясностью стало понятно, что эта моя ошибка. Нельзя было оставлять его на своем месте. Нужно было сопротивляться, протестовать, пригрозить отставкой, арестовать его, наконец! Кстати, не плохая идея….

Наш разговор случился на другой день после возвращения. На Северную сторону к князю отправился лейтенант Стеценко в сопровождении нескольких вооруженных матросов, отчего возглавляемая им процессия больше напоминала конвой, и передал Светлейшему категорический приказ явиться пред мои светлы очи.

В другой ситуации, Александр Сергеевич, вероятно, мог бы попытаться проигнорировать это приглашение, однако печальная судьба Кирьякова намекала, что шутки кончились. В общем, мы встретились.

Некоторое время слывущий первым петербургским острословом князь молчал, явно не зная с чего начать разговор. Я же перебирал на столе бумаги, как будто что-то искал.

— Ваше императорское высочество, — решился, наконец, Меншиков. — Нам надобно объясниться…

— Кончилось время для разговоров, — сухо оборвал его я, после чего показал ему немного пожелтевший от времени лист, внизу которого каллиграфическим почерком отца было написано — «Быть по сему, Николай».

— Видишь, чей почерк?