Жан провел большим пальцем по ладони, воскрешая в памяти воспоминание о маленькой ручке в своей руке. Он вспомнил тяжесть и тепло ее тела, прижавшегося к его боку; он вспомнил ее широко раскрытые и немигающие глаза, когда он читал ей сказки до поздней ночи. Он почти мог вспомнить звук ее голоса, когда она умоляла его о еще одной главе, но громче всего в его мыслях звучал треск материнского ремня по обнаженной коже, когда она подслушала их. Жан почувствовал, как у него сжался желудок, а сердце заколотилось, и он нанес удар по Марселю так сильно, как только мог.

– Я не хочу говорить о доме, - сказал он.
– Ни сейчас, ни когда-либо еще.

Джереми пропустил это мимо ушей, и в комнате снова воцарилась тишина. Только когда Кэт крикнула из коридора, позвав их на ужин, Джереми, наконец, сказал:

– Я посмотрю, что можно сделать с кроватью.

***

На следующее утро на пороге их дома появился незнакомец в костюме. Жан пропустил его приветствие мимо ушей и отказался взять предложенную ему визитную карточку. Этот человек был одним из психиатров кампуса, присланным школьным советом для оценки их нового игрока в связи с растущими трагедиями у Воронов. Жан хотел захлопнуть дверь у него перед носом, но если тренеры дали на это согласие, он не имел права выгонять этого человека.

В итоге они оказались в кабинете с закрытой дверью. Кто-то, скорее всего, Кэт, включил в коридоре громкую музыку, чтобы заглушить их голоса и обеспечить им немного уединения. Жан должен был сказать ей, чтобы она не беспокоилась. То, что он должен был встретиться с этим человеком, не означало, что он должен был с ним разговаривать. Следующие тридцать минут он провел, глядя на доктора в каменном молчании, терпеливо перенося все попытки разговорить его. По истечении пятнадцати минут он почувствовал нетерпение собеседника, но каким-то образом доктор продержался весь сеанс, не сдаваясь.

– У тебя был шанс сделать это безболезненно, - сказал доктор, когда, наконец, собрался уходить. Он бросил свою визитку на стол перед Жаном.
– Ты вынудил меня к этому своей враждебностью и нежеланием сотрудничать. Я рекомендую обязательное консультирование дважды в неделю. Определи, какие дни и временные интервалы лучше всего подходят для летних тренировок, и сообщи мне об этом к концу завтрашнего дня. Адрес моего офиса и часы работы указаны на моей визитке.

– Я не буду, - сказал Жан.

– Ты сделаешь это, или я попрошу твоих тренеров принять решение за тебя.

Жан разорвал визитку на мелкие кусочки, когда доктор направился к двери. Он удостоился оценивающего взгляда, но без комментариев. Жан не хотел смотреть ему вслед, но его мысли тревожно метались по кругу, пока он искал выход из сложившейся ситуации. Ни за что на свете он не смог бы бросить вызов своим тренерам, но как он мог выдержать встречу с этим жалким ничтожеством дважды в неделю?

Он еще не придумал, как выйти из положения, когда Джереми появился в дверях, чтобы проведать его, но Жан все равно сказал:

– Я не буду этого делать.

– Я не могу тебя убедить, - сказал Джереми.
– Но если он тебе не понравится, мы всегда сможем найти другого врача. Он не может быть единственным, кому платит Университет Южной Калифорнии. Я уверен, что ты поладишь с одним из них. Возможно, потребуется немного проб и ошибок.

– Я ничего не могу им сказать, - сказал Жан. Он не мог говорить о Морияма; он не хотел говорить о том, что ему пришлось пережить. Возможно, он мог бы заполнить паузу, рассказав о своих товарищах по команде, но как долго врачи будут терпеть такое пренебрежение, прежде чем подключат к делу его тренеров?
– Никто из них не поймет.

– Кто-нибудь поймет, - пообещал Джереми.

Никто в целом мире, угрюмо подумал Жан, и эта мысль не давала ему покоя весь остаток дня. Только когда его телефон зазвонил от входящего сообщения, он, наконец, собрал все воедино. Только что он смотрел на сообщение Рене и фотографию, которую она прислала ему с оленем на заднем дворе; в следующий момент осознание этого наполнило его отчаянной надеждой. Это, безусловно, не было хорошим решением, но все же это было лучшее, что он мог придумать.

Жан быстро набрал сообщение для Рене: «У тебя есть номер Добсон?» Он удалил его из своего телефона несколько недель назад, уверенный, что ему никогда не придется им пользоваться.

Рене не спросила зачем, но переслала ему контакты Добсон, чтобы он сохранил их в своем телефоне. Жан колебался между ее мобильным и рабочим номерами, прежде чем решил, что он действительно не хочет слышать ее голос в этом разговоре. Сообщение было более безопасным средством для начала, но после полудюжины попыток он все еще не знал, что сказать. Разочарованный поражением, он отбросил телефон в сторону и не звонил больше, пока ужин не был поставлен в духовку.