Несмотря на то, что за стенами дома крики были уже слышны вполне отчётливо, тема дискуссии между Блаженной и демоном от чутких ушей Тёмной не ускользнула, что только подкинуло огня в топку и без того пышущей жаром блондинки.

Так что я от греха подальше отобрал у той меч и, дав команду взять в руки лук, первой вытолкал наружу.

Где Блаженная, словно с цепи сорвавшись, стала с бешеной скоростью расходовать боеприпасы на среагировавших на её появление одержимых, голосящих странные песнопения во внутреннем дворике.

— Ни любви, ни тоски, ни жалости, — пробормотал я, переступая через трупы гоблинов, тела которых, как и в прочий раз, были изуродованы многочисленными порезами, сливавшимися в отвратительные символы.

— Чего? — Блаженная обернулась на звуки моего голоса и, не глядя, пустила стрелу. Древко с мерзким звуком вошло в глаз жаболюда, отбросив того на спину.

— Работай, говорю, не отвлекайся, — произнёс я, после чего, запрыгнув на небольшой заборчик и подняв руку, активировал Вспышку, пустив луч света в тёмное небо.

— Ты зачем их приманиваешь? — услышал я голос Шилены.

Тёмная уже достал свой хлыст, но пока потенциальных жертв в пределах доступности не было, и она лишь попинывала тела тех, кого подстрелила Моллиган, проверяя, не нужен ли кому «контрольный в голову».

— Это не для одержимых, а тех, кто не поддался влиянию демонов, — я кивнул в сторону холма, где располагалась крепость гоблинов. Спустя мгновение с той стороны раздался звук тревожного колокола. — Как минимум парочка гоблинов явно держит оборону. Эй, Робин Гуд в юбке, сворачивай к кристаллу. Надобно проверить, как там обстановка.

Моллиган что-то выпалила в ответ, но я его не расслышал, так как увидел, что через невысокие стены полезли одержимые гоблины и жаболюды.

И каждый выстрел больно бил по моему отсутствующему сердечку и отнюдь не бездонному карману. И ладно, я смирился с необходимостью кормить Ублюдка, так ведь ещё собственноручно убивал одержимых подданных, за воскрешение которых потом мне же и платить…

Собственно, следующие пять минут я шёл по дорожке, ведущей к кристаллу, и страдал, мысленно посылая «лучи добра» этой демонической заразе.

Впрочем, вид големов-мамлюков, целых и по-прежнему охраняющих вход в каменный куб, возведённый над кристаллом, слегка меня успокоил.

Судя по трупам, коих я насчитал всего с десяток, заражённые сюда соваться и не собирались, а зарубленными оказались бедолаги, которых угораздило стать одержимыми неподалёку отсюда.

— Господин Шаров, — привлёк моё внимание Сорит, когда я закончил раздавать дополнительные приказы големам и убедился, что кристаллу ничего не угрожает. — Один из источников расположен неподалёку. Если подумать и рискнуть сделать предположение о соотношении силы источника и его удалении от возможных…

— Сорит…

— Да, господин Шаров?

— Просто ткни рукой в ту сторону, где оно может быть.

— Вот там, — демон указал на стену, на которой, естественно, ничего не было.

Зато я точно знал, что если перелезть через неё и пройти по прямой двести с лишним метров, то можно упереться в недавно открывшуюся таверну, которая работала и этой ночью.

— Ну что, надеюсь, все приготовили денежки? Что-то я сомневаюсь, что Старый, став демоном, будет выпивку за так раздавать. Он и в человеческом обличии ещё тот скупердяй…

Аллод Шарова

Сто семьдесят третий день проекта

Ночь

Эти двести метров по прямой до таверны обернулись добрым полукилометром из-за необходимости петлять меж различных построек и отбиваться от лезущих изо всех щелей одержимых.

А я ещё переживал, что подданных у меня раз-два и обчёлся. А здесь, оказывается, просто надо под нужным углом посмотреть…

Однако особой проблемы одержимые пока не представляли. Процесс захвата ещё только шёл, и нам встречались индивидуумы, у которых из всех признаков были лишь красная кожа да пытавшиеся пробиться наружу рога.

Плюс, судя по звукам, доносящимся с различных концов посёлка, не мы одни проигнорировали демонические обещания. Периодически можно было расслышать крики, перемежающиеся с матом, а несколько раз я отчётливо слышал рык Обморока. В котором сквозило знакомое раздражение от того, что его кто-то посмел разбудить.