Мальчишки направились к большаку. Но не прошли они и сотни шагов, как Санька повернул налево, к лугу, где паслись лошади.

— Куда? — удивился Петька.

— Надо же с конями попрощаться… может, последний разок видимся.

Петька особенно не возражал, времени в запасе у них было много.

— Иди, иди! Расцелуйся со своим Муромцем.

Санька подошел к табуну.

Лошади с мерным хрустом жевали влажную траву, точно зубрили урок.

Недалеко два палевых голенастых сосунка, вздрагивая и суча ногами, торопливо сосали мать.

Лиска, по обыкновению, ходила в стороне от других лошадей и косила глазом в поле, прикидывая, как бы незаметно улизнуть поближе к хлебам.

Санька отыскал Муромца и потрепал его по вздрагивающей бугристой шее.

Тот, не отрываясь от травы, лениво повел лиловым прозрачным глазом, словно хотел сказать: «Видишь, завтракаю… И не мешай, сделай милость».

Но Санька не обиделся. Ведь это на нем Санька впервые обучался ездить верхом. Бывало, упадет с него на всем скаку, а Муромец стоит и ждет, когда Санька отлежится и вновь взберется на его спину.

А сколько возов сена, снопов хлеба, картошки перевезли они с Муромцем для колхоза!

Санька развязал вещевой мешок, отломил полкаравая хлеба и положил перед Муромцем.

Затем его потянуло к кузнице. Петька поморщился и посмотрел на солнце.

Милая старая кузница! Как Санька любил старого Евсеича, который, казалось, всю жизнь стучал у наковальни, любил вздохи твоего горна, звонкий перестук молотов, запах угля, окалины.

От кузницы Санька пошел в поле.

— Смеешься, Коншак! — вышел из себя Петька. — Мы же так к поезду опоздаем.

Но как не посмотреть последний раз на хлеба! Вот и материна делянка. Пшеница поднялась сизой, почти вороненой стеной. Она закрывала узкую тропу, и Санька. как волнорез, разрезал гладь поля, оставляя за собой зыбкий, быстро утихающий след.

«Пожалуй, сам-десят придет, а то и больше», — подумал он про хлеб.

И вдруг его точно обожгло. Что же он делает? Если бы отец был жив… если бы он знал… Мальчик долго перебирал колосья. В хлебах что-то зашуршало.

На земле сидела серенькая мышь-полевка и старательно перегрызала стебелек пшеницы. Вот стебелек наклонился, мышь ловко подтянула к себе колос и принялась лакомиться зернами. Санька, как копьем, нацелился удочкой, метнул в полевку, но та как ни в чем не бывало юркнула в нору.

— Вот вредина! — выругался Санька и принялся тыкать удочкой в землю.

— Защитим колхозный урожай! — засмеялся Петька.

— Смотри, сколько хлеба загубила! — кивнул Санька.

Петька оглядел кучки обгрызенных колосков:

— Да-а… разделано под орех. Почище, чем мы с тобой вчера.

Санька нахмурился. Вчерашний день! Лучше бы его и не было. И зачем только они затеяли эту игру в лапту!

Санька поднял удочку, вылез из хлебов.

Теперь он нигде больше не останавливался, никуда не заглядывал.

До большака было совсем недалеко. Оставалось только обойти стороной «хозяйство Векшина».

Чтобы, не ровен час, не встретить кого-нибудь из ребят или самого деда Захара, Санька свернул в кустарник, примыкавший к участку.

В кустарнике паслось стадо коров.

Неожиданно кусты затрещали, словно сквозь них продирался сам леший, и на дорогу вышел холеный, черный, как воронье крыло, бык Петушок с белым пятном на лбу. В ноздри ему было продето железное кольцо, на лбу курчавились мелкие завитки. За быком следовало несколько коров, как видно отбившихся от стада.

Девяткин потянул Саньку в кусты:

— Замри! Лучше быку дорогу не переходить!

Но Петушок не заметил мальчишек.

Он степенно обогнул пруд, затянутый ряской, точно зеленым чесаным одеялом, подошел к изгороди участка. Удивляясь, как это ему посмели перегородить путь, бык уперся своим чугунным лбом в старенькую изгородь; та крякнула и повалилась на землю. Петушок перемахнул через нее и, скосив на коров глаза, протяжно замычал, словно приглашая всех зайти на участок.

Коровы — рыжие, черные, палевые — неуклюже перепрыгнули через поваленную изгородь, разбрелись по грядкам. Они с хрустом разгрызали зеленые вилки капусты, губами выдергивали за ботву розовые хвостики моркови, надкусывали огурцы, недоверчиво обнюхивали помидоры.

Петушок же, как и полагается хлебосольному хозяину, сам ни к чему не притрагивался, а важно шагал через гряды все дальше, в глубь участка.

— Я коров задержу… А ты за пастухом беги. Быстро! — Санька сбросил с плеч вещевой мешок.

Глаза у него сузились, весь он подался вперед и напружился. Так с Санькой бывало всегда, когда он собирался ринуться в драку или навстречу какой-нибудь опасности.

Петька схватил приятеля за гимнастерку:

— Куда?! Там же Петушок!

— Кому говорю! — прикрикнул Санька. — Коровы тут весь огород пожрут. Зови пастуха!