— Ты смелая, — тихо говорит он. — И ты преодолела многое.

Мой рот кривится в смущенной улыбке, я пожимаю плечами.

— Ох, я не уверена насчет…

— Она преодолела, — рычит Мал.

Я смотрю на него и улыбаюсь.

— Тогда карп, — кивает Хандзо. — Он символизирует упорство.

— Идеально, — тихо говорю я. — Где?

Хандзо улыбается.

— Ах, вот это важный вопрос. Традиционно, — медленно говорит он, — рыба, плывущая вверх по руке, символизирует личный путь; рост и стойкость. На спине это означает решительность и чувство собственной силы.

Я отвечаю, даже не думая.

— У тебя есть время сделать и то, и другое?

Хандзо кивает, бросая взгляд на Мала.

— У меня есть комната внизу, без окон. Это не отель, но вы можете остаться там на день после восхода солнца.

Ох. Видимо, часть того телефонного разговора на японском включала в себя рассказ Мала о моем состоянии.

Мал кивает.

— Спасибо, Хандзо, — тихо говорю я.

Он поворачивается ко мне и улыбается.

— Конечно. В таком случае у нас много времени. — Он снова смотрит на Мала. — А что насчет тебя? Найдем сегодня немного свободного места на тебе?

Мал кивает, его глаза устремляются на меня.

— Да.

— Ты решил, что будешь делать?

— То же самое, — тихо говорит Мал, глядя прямо на меня. — Memento Mori, Memento Vivere и два карпа.

Хандзо широко улыбается.

— Я так рад, что ты позвонил. Это будет интересно. Давайте начнем. — Он начинает готовить инструменты и чернила. Затем, надевая перчатки, он усмехается, глядя на Мала. — Мне нужно беспокоиться о своей безопасности? Ты понимаешь, что татуировка на ней означает, что мне придется к ней прикасаться.

Мал выглядит так, будто глотает сырую грязь, его челюсть напрягается, а лицо искажается. Я смеюсь и шлепаю его по бедру. Наконец, он немного расслабляется, его тело видимо успокаивается.

— Ладно, — хрипло говорит он. — Но только потому, что я тебе доверяю.

Хандзо смеется.

— Как я и сказал. Он не склонен делиться.

Мал встает рядом со мной, его присутствие устойчивое и успокаивающее, пока Хандзо начинает наносить надпись на мои ребра. Игла мягко жужжит, и знакомое жжение чернил, вбиваемых в мою кожу, приносит как боль, так и прилив адреналина. Я наблюдаю, как слова обретают форму, постоянное напоминание, выгравированное на моем теле.

Memento Vivere.

Помни, что нужно жить.

Когда Хандзо заканчивает, я смотрю на свою кожу, на то, как две фразы идеально сбалансированы: напоминание о смерти, но и о жизни.

Обещание себе, что я не потрачу впустую оставшееся время.

После того, как Хандзо заворачивает и заклеивает новую татуировку, я перехожу в соседнюю комнату, чтобы снять рубашку и надеть больничный халат, который дает мне Хандзо. Он без рукавов, для работы на руке, а спина открыта, чтобы мы могли перейти к ней.

Хандзо рисует карпа ручкой, двигаясь вверх по моему трицепсу к плечу, а затем снова готовит тату-машинку.

— Подожди.

Он останавливается, когда я открываю рот, поднимая глаза на меня.

— Что, если… — я прикусываю губу на секунду, прежде чем моя решимость крепнет. — Мы могли бы сделать карпа старым способом? Техникой тебори?

Хандзо замирает, его глаза встречаются с моими, словно он снова читает меня.

— У меня есть такие, — тихо говорит Мал. — Это довольно жестко, Фрея.

Я поворачиваюсь к нему.

— Думаешь, я справлюсь?

Он даже не колеблется.

— Я знаю, что справишься.

С легкой улыбкой я поворачиваюсь и киваю Хандзо. Он наклоняет голову и кладет тату-машинку. Я наблюдаю, как он готовит связки острых палочек, которые, как он говорит мне, называются номи.

— Тату-машинка болит сначала, — говорит Хандзо. — Но я замечаю, что со временем она как бы притупляет боль по мере продвижения работы.

Я буквально только что испытала это. Сначала ребра болели. Но после первых нескольких букв новой татуировки memento vivere область действительно онемела.

Лицо Хандзо становится серьезным.

— Номи не притупит боль, — тихо говорит он. — Мал прав. Это будет больно.

— Я не против.

Тем не менее, я с благодарностью принимаю ощущение пальцев Мала, сплетающихся с моими и сжимающих их, когда Хандзо наклоняется.

— Давай начнем.

Он прав. Это чертовски больно. Я чувствую каждый маленький укол номи, прокалывающий мою кожу, пока карп на моей руке начинает обретать форму.

Но, хотя боль никогда не притупляется, в каком-то смысле она становится чем-то вроде очищающего, медитативного процесса. Я не пытаюсь блокировать ее, потому что это невозможно. Вместо этого я глубоко дышу и принимаю ее. Я позволяю ей прожечь меня насквозь, пока не останется ничего, что могло бы гореть. И именно там я нахожу странное спокойствие.