Она смотрит на меня, выглядит потерянной и уязвимой, как никогда раньше. Долгое время она просто смотрит на меня, словно пытаясь решить, стоит ли доверять мне то, что ее гнетет.

— У меня болезнь Хантингтона, — наконец говорит она, ее голос едва слышен. — Это генетическое заболевание. У моего отца и брата оно было, и у меня тоже. Это значит, что я умру молодой.

Ее слова бьют меня, как удар в живот, оглушая своей тяжестью и окончательностью. Я смотрю на нее, горло сжимается, ярость, которую я не понимаю, бушует в моих венах, пока я пытаюсь осмыслить то, что она только что сказала.

— Нейроны в моем мозге… Они начнут разрушаться и умирать в какой-то момент. Некоторые люди живут до пятидесяти, но у меня, как и у моего отца, это будет прогрессировать гораздо быстрее. Вероятно, первые симптомы появятся через несколько лет. А потом это убьет меня.

Мое горло сжимается. Пульс бьется в венах, как песок, замедляясь, пока все, что я чувствую, — это несправедливость всего этого.

Что-то внутри меня ломается. Мои руки обнимают ее крепче, прижимая к груди, как будто я могу защитить ее от неизбежного. Она дрожит, ее дыхание прерывистое и неровное, и я чувствую, как ее слезы пропитывают мою рубашку.

— Я не хотела, чтобы ты знал, что умру, — вырывается у нее, ее голос приглушен моей грудью. — Я не хотела, чтобы ты смотрел на меня иначе. Не хотела, чтобы ты чувствовал жалость ко мне.

Долгая тишина.

Затем я качаю головой, мой палец нежно проводит по ее щеке.

— Мы все умрем, — тихо говорю я. Мой взгляд и пальцы скользят по ее боку, пока палец не касается татуировки на ее ребрах.

— Поэтому ты сделала это, да? — Я провожу подушечкой по ее татуировке. — Помни, что ты смертна.

Она кивает, ее губы дрожат.

— Ну, ты сама сказала мне, что у этой фразы есть вторая часть, — я говорю яростно, мой голос тихий, но твердый. — Memento Vivere. Помни, что нужно жить.

Она смотрит на меня, ее дыхание замирает в горле.

— Живи, Фрея, — я шиплю темно, крепко держа ее лицо в своих руках, наши глаза встречаются. — Мы живем ради этого чертового момента. Ради сегодня. Не ради завтра. Не ради вчера. Просто… сейчас.

Ее руки обнимают меня, притягивая ближе, пока наши губы сливаются в поцелуе, а огонь потрескивает рядом с нами.

Я боролся всю свою жизнь. Знаю, что не могу бороться со смертью или с неизбежным.

Но это, черт возьми, не остановит меня от попыток.

36

ФРЕЯ

Обратная дорога в Киото долгая, но мне это не мешает. Окна опущены, и ночной воздух после шторма развевает мои волосы, пока Мал уверенно ведет машину по извилистым горным дорогам, оставляя меня одновременно успокоенной и возбужденной.

Шторм закончился, но в груди остается тихое послевкусие. Мы с Малом сидели у того костра еще два часа, просто разговаривали и вываливали друг другу все свои секреты, жар наших признаний сжигал последние остатки стен, которые я так тщательно строила вокруг себя.

Я улыбаюсь в темной тишине, чувствуя, как рука Мала тянется к моей. Он не произносит ни слова, и я просто позволяю себе погрузиться в это чувство, наслаждаясь тем, как его прикосновение успокаивает меня и заставляет все остальное исчезнуть.

Но во мне также есть беспокойная энергия, которую я чувствую с тех пор, как мы были на воде, катаясь на серфинге перед штормом. Что-то пульсирует прямо под поверхностью, подталкивая меня двигаться, сделать что-то.

— Я не готова возвращаться, — шепчу я.

Бровь Мала приподнимается, когда он бросает на меня взгляд.

— Нам и не нужно.

Поворачиваюсь к нему, мой взгляд ищет его.

— Я хочу сделать что-то безрассудное, — говорю я, слова вырываются прежде, чем могу их остановить. — Что-то дикое. Мне нужно почувствовать себя живой.

— Я знаю место.

***

Мы проезжаем мимо дома Мори и направляемся в сам город, в район Хигасияма. Здания вокруг нас становятся старше, их традиционные деревянные фасады отбрасывают длинные тени на узкие улицы. Мы петляем по лабиринту задних улочек Киото, звуки города затихают, как будто мы перенеслись в прошлое.

Наконец, Мал останавливается у небольшого, неприметного здания с традиционной крышей киридзума, маленьким фонтаном и садом рядом с несколькими ступеньками, ведущими к боковой двери.

Над дверью качается красный фонарь, слегка покачивающийся на ветру, единственный признак жизни в этом скрытом уголке города.

Я понятия не имею, где мы находимся или что мы собираемся делать. Мал звонил кому-то по дороге, но весь разговор был на японском, и он ничего мне не сказал.

— Что это за место? — с любопытством спрашиваю я.