За кражу чужой жены полагалось пожизненное заключение. Граф заменил его на десять лет тюрьмы. Услышав приговор, Бастьен застыл, согнувшись, как старик. Глаза его помертвели, он не видел перед собой ничего, кроме свинцового тумана.

Окассен вернулся с суда и рассказал обо всём матери. На жену, сидевшую здесь же, в трапезной, он старался не смотреть. Услышав страшную весть, Николетт вскочила и рухнула на пол. Из горла её вырывался нечеловеческий вой, всё тело сотрясали жуткие судороги. Она так билась, что женщины боялись подойти к ней. Лишь Урсула подползла и плеснула в лицо Николетт водой.

— Пойдём, я отведу тебя в кровать, — тихо попросила она. — Пойдём, подружка моя бедная...

Когда они ушли, мадам Бланка раскричалась на сына.

— Что ты наделал, сын! Ведь Себастьен — мой племянник. Что я теперь скажу брату? Он вытащил нас из нищеты своими деньгами, а мы так ему отплатили!

Тут сверху вновь понеслись дикие вопли Николетт. Не выдержав этого двойного напора, Окассен вышел из себя.

— По-твоему, я должен был отдать ему свою жену, так что ли?

— Да на что она тебе сдалась, ведь ты знал, что она любит Себастьена!

— Она моя! — исступлённо заорал Окассен. — И будет моей, или я повешусь, как она хотела сделать!

Он выскочил во двор, под косой дождь со снегом. По лицу его катились горячие слёзы.

Николетт кричала, пока не сорвала голос. Потом Урсула как-то ухитрилась напоить её успокоительным отваром, и Николетт заснула.

Соучастники Бастьена были приговорены лишь к денежному штрафу, а прислугу и вовсе отпустили без всякого наказания. Слуги Бастьена, Лайош и Миклош, явились к Ролану де Суэз и сообщили, что отправятся в Венгрию, чтобы привезти деньги на выкуп.

— Ведь за хороший выкуп граф отпустит нашего господина, не так ли? — спросил Лайош.

— Конечно. Так всегда делается, — согласился барон.

Он был рад, что нашлось такое решение, потому что в душе сочувствовал племяннику гораздо больше, чем Окассену де Витри.

— Поезжайте, ребята. Я не могу дать вам много средств на дорогу, но...

— Оружие и кони у нас добрые, господин барон, а уж пропитание мы себе добудем, не беспокойтесь! — ухмыльнулся Лайош.

Рожи у венгров были поистине разбойничьи, поэтому Ролан уверился, что они благополучно доберутся до родины. Чужих при этом разговоре не присутствовало, но позже Альом рассказал кое-кому из гостей. Среди них был и маркиз де Гюи, изобразивший на своей плутовской роже полнейшее сочувствие. Сразу после этого разговора Гюи оседлал коня и в одиночку, даже без своего верного оруженосца, поскакал в Витри.

Окассен был в отвратительнейшем настроении. Мать не разговаривала с ним, Николетт ходила по дому, как тень — бледная, безмолвная. Гюи поводил носом, пощёлкал языком:

— Да, обстановка у вас тут, как на похоронах. Давайте утопим печали в вине, друг мой!

Они пили вдвоём и на чём свет стоит ругали Бастьена. Гюи подзуживал и подливал Окассену кубок за кубком, а сам пил очень умеренно — выжидал. Потом, притворившись, что идёт по нужде, заскочил в кухню, где Николетт тушила мясо к ужину.

— Хотите, чтобы ваш милый вышел из тюрьмы уже завтра и благополучно уехал к себе на родину? — вкрадчиво спросил он.

Николетт сразу поняла. Глаза её остекленели, губы едва шевелились, когда она спросила:

— Что я должна сделать?

Гюи быстро вытащил из кошелька маленькую склянку с мутной жидкостью.

— Отличное снотворное средство, быка свалит, не то, что вашего засранца. Я подолью ему пару капель в вино. И сам притворюсь, что пьян в стельку. Останусь ночевать тут внизу... а вы спуститесь ко мне.

— Дальше? — не дрогнув, спросила Николетт.

— Себастьен де Суэз пока сидит не в темнице, а лишь в башенке замка. Я завтра же устрою ему побег.

Николетт впервые посмотрела прямо в лицо Гюи своими огромными глазами, наполненными нечеловеческим страданием.

— Если обманете, я убью вас. Мне уже терять нечего.

Она оставалась прежней кроткой Николетт, но сейчас излучала такую силу, что Гюи мгновенно поверил в её угрозу.

— Не волнуйтесь, душенька! Такие дела мне отлично удаются!

Окассен проснулся незадолго до рассвета и обнаружил, что жены нет с ним в спальне. Его так и обдало холодом от ужаса, что она что-то сотворила с собой. Но не успел он выйти из комнаты, как Николетт сама вернулась.

— Мне показалось, что у меня жар, — тихонько сказала она. — Я пошла вниз, выпила отвара и посидела в кухне, там не так душно.

Окассен обнял её и завернул в одеяло. Некоторое время они лежали тихо. Потом Окассен услышал, что Николетт еле слышно плачет.