На дне ларца обнаружился маленький футляр из алого бархата с запиской «Николетт де Витри». Окассен выхватил его из рук жены, сам открыл. Внутри оказалось золотое кольцо в виде оливковой веточки с ягодками из крошечных рубинов. Николетт взяла его и обнаружила на кольце надпись, сделанную мельчайшими буквами: «Bocsass meg».

— Это не по-французски, — удивлённо сказала она.

Окассен взял у неё кольцо.

— И не по-латыни, — хмурясь, проговорил он.

Аббат, знавший немного греческий и итальянский, отметил, что надпись сделана не на этих языках.

— Наверное, Себастьен велел написать на своём наречии, венгерском, — сказал он.

Окассен протянул кольцо Лайошу и попросил прочесть, но венгр только ухмыльнулся.

— Мы букв не разумеем, господин.

С великой неохотой Окассен вернул колечко жене. Она надела его на палец и захлопотала, разогревая ужин для Лайоша и Миклоша. Потом аббат и Альом распрощались, венгров устроили на ночлег в комнате для слуг, а домочадцы отправились спать.

Николетт проверила детей и вошла в свою спальню. Окассен неподвижно стоял посреди комнаты, глядя в одну точку. Николетт молча расстелила постель, взбила подушки. За всё это время он даже не шевельнулся. Но она даже не замечала его, так радостно было у неё на сердце. Она сняла с Окассена сапоги, разулась сама, погасила все свечи, кроме одной.

— Я знаю, он нарочно это сделал, — вдруг сказал Окассен.

— Что? — отсутствующим тоном спросила Николетт.

Она сняла платье и, сидя в кровати, заплетала на ночь волосы.

— Он нарочно написал на кольце что-то для тебя.

— А разве я понимаю по-венгерски? — всё так же равнодушно ответила она.

На губах её играла лёгкая улыбка, глаза были полны нежности.

— Откуда мне знать, может, он научил тебя? — с тревогой спросил Окассен.

Он разделся и лёг к Николетт под одеяло.

— Почему ты улыбаешься?

— Просто так.

Она трогала колечко на пальце и чувствовала, как снова врывается в её душу тёплый ветер из той волшебной весны, аромат луговых трав, щебет птиц под облаками, которые любовались сверху ею и Бастьеном.

— Я знаю, ты о нём думаешь. Не смей улыбаться!— крикнул Окассен. — Я тебя сейчас так тресну, что разучишься улыбаться навечно!

Николетт очнулась от его крика. Приподнявшись, задула последнюю свечу. И сказала тихо:

— Не кричи, пожалуйста. Детей разбудишь, и матушка услышит.

— Мне наплевать! Я не позволю себя унижать, слышишь ты, дрянь!

Он крепко схватил её за плечи, тряхнул, но не ударил. Николетт проговорила тихо:

— Послушай, давай не будем ссориться. Что на тебя нашло? Ведь его здесь нет.

Окассен тяжело дышал, но отпустил её и лёг рядом. Руки его быстро скользнули к ней под рубашку, он жадно гладил её и целовал так сильно, словно кусал. Николетт закрыла глаза, снова потрогала колечко на пальце и порадовалась, что в спальне темно, и Окассен не видит её улыбки.

« Я буду представлять, что это ты, Бастьен. Не буду обращать внимания на его злость и грубость. Я знаю, что ты думаешь обо мне, и понимаю, что написано на кольце, хотя и не знаю твоего языка», — сладко жмуря глаза, думала она.

Чувствуя её покорность, Окассен стал ласкать её нежнее, и теперь Николетт уже не так сложно было вообразить, что она лежит в объятиях Бастьена. Она настолько погрузила себя в эти мечты, что стала отвечать на поцелуи. Даже положила ладонь на то, до чего никогда прежде не дотрагивалась, погладила дрожащими от желания пальцами.

— О! — пробормотал Окассен. — С каких пор ты стала такой бесстыдницей?

Непонятно было, понравилось ему это или испугало. Николетт словно не слышала его. Продолжала мысленно разговаривать с Бастьеном: «Почему ты не приехал за мной, когда бежал из Брешана? Прокрался бы ночью, перелез бы через ограду. Я уехала бы с тобой в одной рубашке и босая. Ведь кроме тебя, я не полюблю больше ни одного мужчину. Ни с кем не будет мне любовного блаженства».

Окассен целовал её живот, спускаясь всё ниже, пока Николетт не задрожала в сладостной истоме. С губ её сорвался тихий стон. Никогда прежде Окассену не удавалось вырвать у неё это свидетельство счастья. Больше того, она сама обняла его за талию, сама повлекла к себе, обвила ногами. И почти сразу вскрикнула и задрожала, от чего тотчас истёк его сок. Тяжело дыша, Окассен прижимал Николетт к себе и целовал, повторяя:

— Как я тебя люблю! Как люблю!

«Теперь я всегда буду представлять, что это ты, Бастьен, — мысленно сказала она. — Прости, что я вынуждена так делать. Хоть легче будет выносить эту пытку».

Глава 17. Тот самый рыцарь

Прошло восемь месяцев с тех пор, как Николетт получила удивительный подарок из Венгрии. За это время не случилось ничего страшного из того, что пророчил аббат Лебен — ни саранчи, ни засухи. И дети рождались исправно. Родился первенец у кузена Альома и третий ребёнок у маркиза де Гюи. Урсула родила вторую дочь, а Николетт — второго сына.