На сердце Николетт лежала тяжкая печаль. Она видела в связи Окассена и Урсулы не просто интрижку сеньора и крестьянки. Было в этом что-то отвратительное, болезненное, жуткое.

В одну из ночей разразилась гроза. За окном стоял грохот, точно с неба падали бочки, набитые камнями. Николетт проснулась, зажгла свечу и вышла посмотреть, заперла ли Жилонна ставни на кухне. Если ливень идёт с юга, в незакрытые окна натекут за ночь целые лужи.

Всё было в порядке. Но возвращаясь, Николетт услышала голоса в спальне Окассена. Ясное дело, гроза перепугала его насмерть, как обычно. Сумеет ли Урсула его успокоить? Николетт легла в постель, а свечу пока оставила зажжённой. Она ждала, что вот-вот дверь распахнётся, и Окассен вбежит к ней, трясущийся от ужаса и рыдающий. Она слышала его сдавленный голос за стеной, слышала, как Урсула громко говорит:

— Да перестань ты! Ведёшь себя, как дурак. Это же просто гроза.

«Не надо бы так с ним, — подумала Николетт. — Он от страха становится, как дитя малое. Лучше просто успокоить».

Но вскоре голоса стихли. Видимо, строгость Урсулы подействовала не хуже ласки. Николетт задула свечу. Ей почему-то было нестерпимо грустно. Скорее бы приехал Бастьен!

Он вернулся раньше срока, обещался-то только к осенней ярмарке. В новых доспехах, он был таким красивым, радостным, весёлым, что у Николетт сразу отлегло от сердца. Беседуя за обедом с мадам Бланкой и Окассеном, он всё поглядывал на Николетт и, не таясь, улыбался ей. И рассказывал свои новости тоже, как будто ей одной.

— Крепость очень хорошая. Рядом богатая деревня, через которую проходит дорога в город. Гарнизон большой, но солдаты все средних лет, поэтому не особо балуются вином и девками. Значит, не требуется слишком строго надзирать за ними. Мне дали отличный дом внутри крепости, величиной почти, как ваш.

— Какой же ты, видит Бог, счастливчик! — добродушно воскликнула мадам Бланка. — Впору теперь жениться!

Бастьен снова бросил взгляд на Николетт и, не выдержав, весело сказал:

— Об этом я и хотел поговорить. Кузен, тётушка, отдайте за меня Николетт!

— Да она ведь сосватана! — удивлённо воскликнула мадам Бланка.

Она посмотрела на девушку. Та сидела бледная, потупив глаза к полу.

— Помолвка — это не свадьба, её можно расторгнуть, — уверенно произнёс Бастьен. — Разве я чем-то хуже Жерара? Николетт со мной будет лучше, клянусь вам! А Жерару я заплачу отступное.

Младам Бланка в растерянности теребила кончики своего головного покрывала.

— Но как же это будет? Ты — дворянин, а Николетт из простых. Не станет ли твой отец сердиться на меня за то, что я допустила неравный брак?

— Да мой отец сам женился не на дворянке! — живо возразил Бастьен.

Николетт чувствовала на себе пристальный взгляд Окассена. Он не сводил с неё глаз, но лицо его было непроницаемо. Николетт дрожала от невольного страха, хотя бояться, кажется, было нечего.

— Я вам честно скажу, тётушка, — продолжил Бастьен. — Я очень люблю Николетт. Ни на ком не желаю жениться, кроме неё.

— Ну, коли так, — смущённо проговорила мадам Бланка.

Её мучили подозрения о связи между Окассеном и Николетт. Он никогда не спрашивала сына об этом, поскольку приличия не позволяли. Если бы на Николетт женился Жерар, то он и не подумал бы возмущаться. В конце концов, это право сеньора, освящённое обычаями. Другое дело — Бастьен, дворянин и родственник, к тому же. Не вышло бы скандала...

— А сама Николетт что думает? — вдруг спросил Окассен. — Скажи, сестрица, разве ты любишь Бастьена больше, чем Жерара?

Николетт залилась жарким румянцем. Окассен смотрел на неё в упор, без всякой злобы, скорее растерянно.

— Сынок! — укоризненно проворчала мадам Бланка. — Кто же спрашивает девушку о таком?

Николетт молчала. Ей казалось, она сейчас потеряет сознание от волнения и боязни услышать отказ.

— Почему ты молчишь? — настойчиво спросил Окассен. — Ты боишься, сестра? Ты не хочешь идти за мессира Бастьена?

Она взял её за руку, не жёстко и грубо, как, бывало, хватал на кухне. Его ладонь казалась совсем слабой, даже дрожала слегка. Словно он снова просил у неё защиты от ночных кошмаров.

— Я люблю мессира Бастьена, — быстро проговорила Николетт.

Окассен резко отдёрнул ладонь.

— Коли так, я согласен. Завтра пошлём человека за Жераром.

Николетт и Бастьен выскользнули из дома поодиночке, а потом встретились на своём обычном месте — у межевого камня на дороге. Взялись за руки и пошли к лесу. Едва скрывшись за деревьями, Николетт бросилась на шею к Бастьену.

— Как здесь плохо было без тебя, господи! — воскликнула она, прижимаясь лицом к его груди. — Они тут все точно ума лишились... Я день и ночь думала о тебе.

— Теперь всё позади, — проговорил он, осыпая поцелуями её лицо. — Теперь ты моя, и скоро я увезу тебя отсюда навсегда.

И вот снова Бастен постелил свой плащ на мягкую траву. Снова соединялись их губы, сплетались пальцы. Запах лесных трав, разогретых за день солнцем, дурманил разум. Бастьен расшнуровал платье Николетт, прижался лицом к её тёплой груди. За полтора месяца разлуки Николетт отвыкла от ласк Бастьена, сначала ей было даже немного стыдно. Но едва она посмотрела в его тёмные, как каштаны, глаза, в которых горели ей одной предназначенные искры, смущение тотчас ушло. Она сама развязала его пояс.