Николетт уложила Дени в корзинку, которую приторочила к седлу впереди себя. В дороге она кормила и пеленала его, не сходя с лошади. Благо, не было дождей, и путешествие казалось Николетт прекрасным. Голубое небо, тёплый ветер, леса в золотой осенней листве. Она чувствовала такую лёгкость в сердце, что всю дорогу напевала песенки. Иногда Окассен начинал подпевать ей.

— Что за странные песни вы поёте? — спросил Дамьен. — Сколько я ездил по свету, никогда таких не слышал.

— Так мы сами их сочинили в детстве! — весело отозвался Окассен. — Зимой сидели у очага и от нечего делать складывали стишки.

— Ты придумывал слова, а я мелодию, — отозвалась Николетт.

Странное чувство охватило её при этом воспоминании. Раньше такую светлую и сладкую печаль она испытывала, лишь когда думала о Бастьене. Видимо, Окассен тоже почувствовал что-то похожее, потому что обернулся и протянул ей руку. Николетт взяла её, и они долго ехали так, соединив ладони.

Окассену пришлось снять три комнаты в доме орлеанского купца. Мадам Бланка снова сокрушалась о лишних расходах.

— Если б ты поехал с одним оруженосцем, то мог бы ночевать просто в шатре!

— Не волнуйтесь, матушка, — ответил он. — Я продам самострел, который прислал мне кузен. Это дорогая вещь, для богатых людей, а нам деньги нужнее.

Так он и сделал, и часть вырученных денег потратил на модную шляпку для Николетт — с расшитым козырьком и застёжкой под подбородком.

— Здесь многие дамы такое носят, я видел.

До начала турнира Окассен, Николетт и мадам Бланка отправились на рынок. Поехали на двух лошадях, Окассен вёз за спиной жену, Дамьен — старшую хозяйку. Узкие улицы кишмя кишели народом. Николетт, как зачарованная, любовалась островерхими крышами, башенками, фигурными флюгерами и балконами, на которых развевались цветные ленты.

— Как же здесь... — восхищённо проговорила она.

— Красиво? — отозвался Окассен.

— Да, удивительно...

Душа Николетт была переполнена красками, звуками и запахами. Казалось, ожили её мечты, которыми наполнил её воображение Бастьен. Именно это представляла она себе, когда мечтала о жизни в дальних краях. А увидев торговые ряды, бескрайние, как море, Николетт просто захлебнулась впечатлениями.

Окассен вёз её через густую толпу, мимо прилавков с сафьяновыми туфлями, сверкающей медной посудой, серебряными зеркалами. Здесь продавалось всё, что только может измыслить человеческая фантазия — от иголки до коня. Разноцветные шёлковые ленты и оружие всех видов, табуретки и детские игрушки, лекарственные травы и вышитые кошельки.

Воображение Николетт поразил бронзовый поднос с чеканкой, изображающей рыцаря и девушку в сарацинском наряде.

— Это Окассен и Николетт? — спросила она торговца. — Правда ведь, Окассен и Николетт?

— Ей-богу, не знаю, как их зовут, мадам, — ответил тот. — Я достал этот поднос у бродячего разносчика.

— Хочешь, я куплю его тебе? — спросил Окассен. — Он недорогой.

— Лучше купи игрушек детям, — ответила она.

Окассен выбрал костяную погремушку для Дени, а Роберу — красный с золотом мячик.

— И это, — сказала Николетт, указав пальцем на деревянную куколку в пёстром платье.

Окассен сделал недовольную гримасу, но купил.

На обратном пути они заехали в городскую церковь. Николетт изумлённо рассматривала красочные фрески, статуи в вышитых мантиях, сияющие витражи. Вот это настоящий дом Божий, не то что убогая церквушка в Витри с протекающей крышей! Окассен искал глазами изображение Иоанна Крестителя, который считался его святым патроном. Мадам Бланка нашла нужную статую и повела сына через толпу.

Николетт продолжала любоваться красивым убранством храма. Её внимание привлекла фреска, изображающая мученика, утыканного множеством стрел.

— Кто это? — спросила она у служки.

— Святой Себастьян.

Услышав имя, Николетт сразу же поставила свечу и прошептала одними губами, побыстрее, чтобы никто не заметил: «Прошу, сохрани Бастьена живым, здоровым и невидимым! Сейчас и всегда, сколько бы лет ни послал ему Господь».

Потом она прошла через толпу к Окассену. Он уже поставил свою свечку и, крестясь в последний раз, проговорил:

— И чтобы у нас каждый год рождалось по ребёнку.

— Вот дурачок! — сказала мадам Бланка, когда они по пути домой делились впечатлениями от церкви. — Чем мы такую ораву кормить-то будем?

— Бог даст день, Бог даст пищу. Так в писании говорится, матушка, — возразил Окассен.

Николетт не вмешивалась в их спор. Блуждала мечтательным взглядом по крышам, башенкам и ясному осеннему небу, думала о своём.

Турнир состоялся на другой день с утра. Дамам де Витри пришлось занять места в предпоследнем ряду зрителей, поскольку они относились к мелкопоместной, а значит, небогатой знати. Мадам Бланка недовольно морщилась и говорила, что прежде, когда она приезжала сюда с мужем, они получали места в середине. Но Николетт подумала, что эти места даже лучше, чем в центре — высоко, и всё видно. Зрелище показалось ей захватывающим, но жутковатым — слишком уж она переживала за каждого рыцаря, которого выбивали копьём из седла.