Он плеснул нам из банки самогона в походные кружки, не спрашивая разрешения.

— Спасибо, я не буду, — подала я голос.

— Ну дочка-то хоть не обидит? — Он поглядел с надеждой.

— С Днем рожденья! — Лена отхлебнула из кружки и поморщилась.

Ее отец выпил и причмокнул от удовольствия. Вытащил из кармана складной нож, за которым я проследила настороженно, нарезал яблоко кривыми дольками и сунул их мне.

— С Днем рожденья, — вяло поддержала я праздник, пытаясь придумать, куда деть россыпь яблочных полумесяцев в ладонях (не на скатерть же из половичка класть).

— Помру скоро, — без лишних предисловий виновник торжества перешел к делу.

— Пап… — протянула Лена раздраженно.

— Вы еще нас переживете, — сказала я.

— Скорую на днях вызвал. Так прихватило, думал — гитлер капут. Не поехали, падаль; говорят — тут и адреса-то нет и дороги нет. Оклемался без этих. Но это ж один раз. А во второй помру, — упрямо продолжил он.

Так мы просидели около часа, успокаивая Лениного отца. Он жаловался на свои хвори, а мы говорили, что ему еще жить и жить. Он каялся, что жил бестолково, а мы говорили, что вон у него, какая красивая дочь, — значит, не так уж и бестолково. Он боялся умирать в одиночестве, а мы пообещали не бросать его. Оставили мы его плачущим счастливыми, успокоенными слезами.

Потом он полгода звонил Лене и угрожал своей смертью. Мы несколько раз возили его в больницу, ходили к нему в гараж, но каждый раз ездить в другой город на свидания с якобы умирающим Лениным отцом я не могла. Поэтому Лена либо ездила к нему сама, либо не отвечала на звонки. Потом ее отец пропал навсегда. Лена сказала, что он уехал работать в Абхазию.

У меня осталось странное чувство вины. Как будто Лена для моей мамы старалась больше, чем я для ее папы.

Вообще, чем проще нам жилось, тем сложнее нам было оставаться вместе. Будто именно трудностями нас пришило друг к другу, а в покое и в радости мы быть рядом не умели. Лена никогда не интересовалась литературой, у нее не было других близких друзей и любой разговор она начинала вопросом: «Как на личном фронте?» А меня не слишком интересовали дети, неустанный поиск любви и бытовые вопросы. Однажды я написала Алеше стихи про осень для чтения в детском саду — это обрадовало Лену больше, чем все мои книжки.

Летом Ленина бабушка по отцовской линии доверила нам на три недели квартиру в Гагре. Хотя слово «доверить» в контексте разломанной однушки, в которой не было холодильника и смывать в туалете приходилось из тазика, звучало странно. Море там было одним из самых бескомпромиссных в моей курортной практике (а я была знакома с разными морями). По уровню отравительности оно могло соперничать разве что с Коктебелем, в котором я не раз натыкалась на позеленевших поэтов, которых тошнило в кустах после местного купания и коньяка. Нормальной еды не было. В кафе кормили втридорога. Жара стояла страшная, без холодильника все прокисало. Поэтому мы питались дынями и арбузами, а вечерами варили лапшу из ростовской перемороженной курицы. Рядом с Алешиной кроватью стоял тазик, в который его рвало, если он умудрялся наглотаться воды. В аптеках постоянно вились очереди из обгоревших людей, пытавшихся спастись от температуры, солнца и ротовируса. Вином угощали повсюду, но, разгоряченное в рыночных бочках, оно казалось сладко-порошковым. Когда мы не болели, то гуляли и ездили в горы, а вечерами танцевали на набережной в обшарпанных кабаках под «Белые розы». Лена постоянно там с кем-то знакомилась и иногда уезжала с чернобровыми поклонниками на кофе или кататься, а я оставалась с Алешей и читала ему «Белого Клыка».

Растянувшись на теплой гальке и спрятав лицо под футболкой Лена как-то спросила:

— Будешь моей свидетельницей на свадьбе?

— Здесь, что ли? — Я испугалась, что Лена собралась замуж за кого-то из местных ухажеров.

— Не. — Она стянула футболку с лица и с доверием посмотрела на меня. — Когда-нибудь.

Я представила банкет с длинными столами, конкурсами в духе «попади карандашом в бутылку» и «пронеси картофелину на ложке», с криками «горько!» и слезами чахлых дальних родственниц, чье имя мало кто помнил. Я вспомнила ее первую свадьбу, где мы под дождем толпились у Вечного огня. И милостливо угукнула.

— А я буду твоей свидетельницей?

К тому времени у меня были подруги роднее и свадьбу я праздновать не собиралась. Но, чтобы Лену не расстраивать, я угукнула снова.

Вообще в Абхазии шагу нельзя ступить, чтобы кто-то не полез знакомиться. Я поехала в Пицунду на органный концерт. Алеша как раз в очередной раз наглотался ротовирусной воды, а Лена орган не понимала. Так что я отправилась одна, а после концерта долго бродила по сувенирным лавочкам, купалась и вспоминала родителей. В студенчестве они тоже отдыхали в Пицунде, и до сих пор у меня хранились их счастливые черно-белые фотографии с соснами и морем. Я не заметила, как стемнело и автобусы закончились. Лишь одна маршрутка без опознавательных знаков стояла, приткнувшись в угол станции. В ней двое абхазцев играли в карты. Я спросила, не идет ли маршрутка в Гагру, и меня пригласили войти. Я думала, что мы ждем, пока наберется маршрутка, но мы ждали, пока ее хозяева доиграют. Победитель (сухощавый мужик лет пятидесяти) усадил меня к себе вперед, включил «Белые розы» и куда-то повез. На всякий случай я следила по навигатору в телефоне, в ту ли сторону мы едем. По дороге он звал меня в ресторан, на форелевую ферму, на дикий пляж и так далее. Я отказывалась, прикрываясь тем, что меня ждет подруга с ребенком. На въезде в Гагру я назвала свой адрес, ожидая, что меня высадят на ближайшей к дому остановке. Но маршрутка прокралась по раздолбанным дворам и остановилась прямо возле нашего подъезда.

— Я тебе позвоню, — сообщил водитель, ничуть не расстроенный моим нежеланием с ним встречаться, — и подругу с сыном возьмем!

Когда я рассказала эту историю Лене, она никак не могла понять, зачем я вернулась так рано и почему я не хочу на форелевую ферму, раз уж нас всех вместе приглашают, ведь Алеше будет интересно. Она переспрашивала у меня три раза, пока я не запретила говорить про ферму.

В Абхазии шов, державший нас вместе, окончательно распоролся.

Мы редко общались. О своих новых отношениях Лена больше не писала: боялась сглазить. В итоге я получила предупреждение о ее замужестве за месяц до свадьбы. Даже имя жениха мне доверили в основном из практических соображений — как свидетельнице. Несколько недель я писала сценарий выкупа и трясла за шкирку бесполезных обитательниц чата подружек невесты. Вспомнив, как десять лет назад Лену расстроило отсутствие цветов, я собрала огромный праздничный букет из роз, пеонов и гранатов.

Все обрушилось внезапно. Накануне свадьбы начали ремонтировать железнодорожные пути. Я должна была приехать на первой электричке, но теперь первая электричка была на час позже, и я не успевала к началу выкупа. Лена предложила мне приехать вечером перед свадьбой и переночевать в городе. Но к себе не пригласила, потому что к ней набились дальние родственники. Родительская квартира была давно продана, а друзей у меня в городе не осталось. Только Лена тянулась за мной из прошлой жизни. Гостиниц у нас тоже не было. Я сказала, что приеду утром. И Лена за ночь до свадьбы разжаловала меня из свидетельницы в рядовую подружку невесты.