— Элла! — зовет Бринн, за ней следует голос Кая.

Я выкрикиваю ее имя в полуночное небо и танцующие ветви деревьев.

— Солнышко!

— Элла!

Наши голоса сливаются воедино, когда мы взбираемся на обрывистый холм, и ледяной ветер жалит мою кожу. Бринн бежит впереди меня, ее лодыжки изгибаются на высоких каблуках.

— Элла! — кричит она, сворачивая к небольшой поляне с видом на озеро.

У меня болит грудь от тяжелого дыхания, вызванного скорее паникой, чем напряжением. Единственное, что я вижу на обрыве, это миниатюрная бутылка «Джим Бим».

Элла не пьет. Ее здесь нет.

Я смещаюсь влево, а Бринн и Кай — вправо. Я продираюсь сквозь высокий кустарник, когда слышу это.

Крик. Душераздирающий крик, от которого волосы встают дыбом.

Моя кровь стынет в жилах. Мышцы напрягаются, когда вселенная сжимается до точки.

И я знаю.

Я, черт возьми, знаю, что мой мир вот-вот сотрясется, пошатнется и расколется на две части.

Вопль Бринн превращается в рыдание. Я поворачиваюсь, как в замедленной съемке, и в этот момент меня охватывает ужас. Она падает на колени, ее взгляд прикован к тому кошмару, что скрывается внизу. Лицо Кая искажается от муки. Они оба смотрят с края обрыва, пока я не оказываюсь рядом с ними. Я не помню, как двигался. Не помню воя, вырвавшегося из моего горла, хотя слышу, как он отражается от меня и разрывает барабанные перепонки.

Но я навсегда запомню образ Эллы.

Лежащей бесформенной кучей, в тридцати футах под нами.

Неподвижная и окровавленная.

Моя Солнечная девочка.

В голове у меня сплошной смертоносный туман. Я сжимаю волосы в кулаки и смотрю вниз, к основанию скалы, где Элла раскинулась в траве и сорняках, в нескольких футах от озера. Темная вода плещется в ее волосах, словно пытаясь втянуть ее в себя.

Всхлип застревает у меня в горле.

Желчь ползет по пищеводу.

Я двигаюсь.

Перекидываю ноги через выступ обрыва и карабкаюсь вниз, цепляясь ногами за неровности земли, царапая руки о камни.

— Элла! — кричу я, повторяя ее имя снова и снова.

Кай велит Бринн оставаться на месте, а сам спускается за мной вниз. Я преодолеваю только половину пути по насыпи, когда бросаюсь вперед и перепрыгиваю остаток пути, болезненно приземляясь на бедро. Я ползу к ней, не обращая внимания на боль.

— Элла, Элла… черт, — кричу я, подползая к ней на четвереньках.

Из ее рта сочится кровь, уже засохшая и покрытая коркой, а локоны темных волос падают ей на глаза. Когда добираюсь до нее, откидываю волосы назад и вглядываюсь в ее лицо. Моргание, вздох, хоть что-нибудь. Проверяю ее пульс, но мой собственный учащен. Одна ее рука над головой, кончики пальцев погружены в воду озера, а другая вытянута в сторону.

— Элла, детка, пожалуйста, — выдыхаю я, прижимаясь ухом к ее груди и умоляя подать признаки жизни. Я ничего не слышу.

Меня вот-вот стошнит.

Кай проносится рядом со мной, вздымая кроссовками облако пыли, и опускается на колени по другую сторону от Эллы. Он спокойнее меня, хладнокровнее, когда берет на себя инициативу.

— Пульс? — спрашивает он, беря ее за запястье.

Я едва улавливаю смысл его слов. Все, что я слышу, это свои собственные страдания и испуганные вопли Бринн, доносящиеся сверху, когда я утыкаюсь лицом в шею Эллы.

— Она жива, — говорит Кай.

Я беру ее избитое лицо в ладони и осыпаю солеными от слез поцелуями ее щеки и лоб.

— Солнышко, Солнышко… Элла, пожалуйста. Черт… пожалуйста.

— Макс! — кричит он. — Она жива!

Я вскидываю голову, наконец-то осмыслив его слова. К его уху прижат мобильный телефон, и Кай называет местоположение.

Девушка. Упала с обрыва. Недалеко от Планктон-стрит. Дышит.

Дышит.

Жива.

Подняв голову к небу, Кай обращается к Бринн.

— Она жива! — повторяет он.

— Боже мой. Боже мой, — всхлипывает она.

Я вытаскиваю руку Эллы из воды и прижимаю подушечку большого пальца к ее запястью, заставляя свое дыхание успокоиться, чтобы сосредоточиться на ее пульсе.

Но ничего не чувствую.

Холодок ужаса пробегает по моему затылку, когда я снова прикладываю ухо к ее груди, затем пытаюсь нащупать пульс, потом повторяю. Кай замечает, как я мечусь, и, зажав телефон между ухом и плечом, наклоняется над Эллой, чтобы помочь мне.

— Да, я все еще здесь, — говорит он в трубку, а затем опускает динамик и обращается ко мне. — Вот здесь, Макс. Нажми двумя пальцами вот сюда. Он слабый, но он есть. Она жива.