— После этого ничего, — шепчу я.

— Это нормально. Воспоминания могут возвращаться через несколько часов или дней. Иногда дольше, — объясняет она. — Ты помнишь что-нибудь до фейерверка?

У меня перехватывает дыхание.

Поцелуй.

Я помню, как целовала красивого мальчика. Я прижималась спиной к двери, запустила руки в его волосы. Голубые глаза смотрели голодно и обожающе, когда он отстранился и улыбнулся мне так, будто я его самое настоящее сокровище.

«Целовать тебя — все равно что ловить солнце».

Я медленно выдыхаю.

— Поцелуй, — говорю я ей. — Мне кажется, я была у себя в комнате. Я слышу… рождественскую музыку.

Наоми кивает, оценивая мои жизненные показатели.

— Тебя нашли у подножия крутого обрыва. Ты упала и сильно ударилась, — говорит она. — Ветки деревьев затормозили падение и смягчили удар, поэтому тебе очень повезло. Такое падение могло закончится гораздо хуже.

— Как давно я здесь?

Ее взгляд смягчается сочувствием.

— Четыре недели.

Паника пронзает мою грудь.

Четыре недели.

Четыре. Недели.

Наоми кладет руку мне на плечо и нежно сжимает его.

— Скоро придет врач. Вам нужно многое обсудить. На некоторое время мы запретили посещения, пока следим за твоим состоянием. В первый раз, когда ты очнулась, ты была очень возбуждена, поэтому нам пришлось дать тебе успокоительное.

Четыре недели.

Это все, что я могу слышать.

Все, что я могу воспринять.

Слезы жгут мне глаза, а тело начинает дрожать.

— М-моя мама… она здесь? — спрашиваю я, голос дрожит.

— Да. Она в приемной с твоим парнем. Они были здесь каждый день.

Мой парень.

«Целовать тебя — все равно что ловить солнце».

Я качаю головой и поднимаю обе руки к волосам. Провода спутываются, а звуковые сигналы моего аппарата учащаются. Когда запускаю пальцы в волосы, то замечаю, что они не все на месте. Меня охватывает беспокойство, когда я провожу рукой по затылку и почти ничего не нащупываю.

Максимум полдюйма волос.

— Мои волосы… — хриплю я, еще больше паникуя. — Где мои волосы?

Наоми встает и возится с аппаратом.

— Да, милая. Чтобы сделать операцию, пришлось побрить затылок. Не переживай, они отрастут. Ты выглядишь прекрасно.

Я начинаю всхлипывать.

— Нет… нет.

— Все в порядке. Сейчас отдыхай. Когда проснешься, доктор будет здесь, чтобы поговорить с тобой.

— Нет, пожалуйста. Я хочу… мне нужно…

— Все в порядке. Просто отдыхай.

Ее голос звучит далеко, когда я поворачиваю голову и смотрю в окно, все вокруг затуманивается. Меня охватывает умиротворение, готовое унести меня прочь.

Прежде чем отключаюсь, мой взгляд останавливается на прикроватной тумбочке.

Оранжевые розы. Красные розы. Розовые розы.

А рядом с ними стоит крошечный терракотовый горшок с оранжевым карандашом, торчащим из земли.

В моей памяти всплывают воспоминания о мальчике, который забирался ко мне в окно. Нес меня с озера. Танцевал со мной, обнимал, целовал на старом мосту.

«Останься».

Я тянусь к нему.

Я не могу его отпустить.

— Макс, — шепчу я, когда мир исчезает.

***

В моей комнате мужчина. Солнечный свет, проникавший через окно, теперь сменился черной пеленой. Даже флуоресцентные лампы над головой потускнели, сообщая мне, что сейчас ночь.

Я тереблю колючее покрывало и поднимаю глаза на стоящую надо мной фигуру.

— Привет, Элла. Я доктор Гарсия, невропатолог. Я наблюдаю за твоим лечением. — Доктор стоит у моей кровати с планшетом в руке, облаченный в белоснежный медицинский костюм. Он хмурит свои густые темные брови, изучая меня. — Уверен, у тебя много вопросов, поэтому начну с твоих травм и лечения, которое ты получала в течение последних четырех недель.

Четыре недели.

До сих пор не могу в это поверить.

Я уже два дня то прихожу в сознание, то теряю его.

Обрабатываю. Вспоминаю.

Погружаюсь в эти воспоминания.

Кусочки встают на свои места, один за другим, час за часом.

Какое-то время я находилась между сном и реальностью. Вымыслом и правдой. В какой-то момент могу поклясться, что видела Джону, который сидел у моей кровати и говорил, что со мной все будет хорошо. Но потом я снова погрузилась в сон, а когда проснулась, оказалась одна. Это был всего лишь сон.