Очень близко.

Джонни Мэтис пел нам серенады весь декабрь. Мама любила включать старую видео кассету, на которой Джонни бесцельно прогуливался по праздничным декорациям с людьми в ужасных рождественских свитерах девяностых. Это был какой-то сезонный спецвыпуск, который транслировался по телевидению, и он был ужасен, но маме нравилось. И нам нравилось, потому что нравилось ей, и… ну, спустя годы, я думаю, что мне правда это нравится, потому что напоминает о более счастливом времени, о сладких моментах, запертых в волшебном снежном шаре.

Моя голова начинает пульсировать.

В ушах стоит рев, отгоняющий воспоминания. Образы того, как мы сидим у камина с маминой домашней смесью «Чекс микс» и зефиром в шоколаде Джоны, сменяются жжением в легких. У меня болит в груди. И на этот раз это не обычная боль от грусти. Это физическая наполненность, тяжесть. Горячее давление сжимает мои ребра и поднимается в легкие. Легкое вибрато Джонни Мэтиса заглушается, и вскоре за ним следуют все мои чувства.

Мои глаза распахиваются.

Тело сотрясается.

Я задыхаюсь.

Отплевываюсь.

Я дышу.

Вода выплескивается из моего рта со скоростью яростного шторма, когда я поднимаюсь с причала и переворачиваюсь на бок, кончиками пальцев цепляясь за деревянные доски. Мое горло словно в огне.

Кажется, я чуть не утонула.

Кажется, я хотела этого.

Думаю, так и было.

Из всех чувств, которые можно испытывать сейчас, я испытываю смущение. Кто-то здесь со мной. Кто-то видел меня в самый неподходящий момент и вытащил со дна озера.

Не просто кто-то.

Макс.

Я опускаюсь на спину, когда воспоминания о том, как он смотрел на меня, уплывающую в глубину, с душераздирающим взглядом в глазах, проникают в мою душу. Мои веки трепещут, голова раскалывается, а легкие продолжают неистово работать. Я не знаю, что сказать.

Парень расплывается надо мной, как светящаяся дымка.

Боже, какая же я глупая… такая безрассудная.

Я должна поблагодарить его. Извиниться.

Но Макс наклоняется, прежде чем я успеваю выдавить из себя хоть слово, и прижимается губами к моему уху.

— Привет, Солнышко.

Меня захлестывают эмоции. Слезы застилают глаза. Я чуть не умерла, но не думаю, что на самом деле хочу умереть. Не сейчас, пока нет. Я не готова к такому пугающему постоянству. Мне нужно изменить свою жизнь; мне нужен второй шанс, чтобы стать лучше. Добиться большего. Я должна…

— Останься.

Макс нависает надо мной, откидывает назад мои мокрые волосы и проводит большим пальцем по моему лбу, когда мое дыхание, наконец, начинает успокаиваться.

Останься.

Всего одно слово.

Я чувствую его больше, чем слышу.

Успокаивающий свет проникает в черную тучу, поглотившую мою душу. Рев в моих ушах постепенно стихает, превращаясь в тихий гул, пока Джонни Мэтис снова становится далеким эхом, напоминающим мне, что я все еще жива. Впереди еще не одно Рождество.

Я исчезаю, но не пропадаю.

Я ускользаю…

Но я все еще здесь.

***

Макс несет меня на руках всю дорогу до дома.

Две мили.

Одна рука у меня под коленями, другая обхватывает спину, с плеча свисает мой оранжевый рюкзак.

Его дыхание затруднено, камни и ветки хрустят под его тяжелыми шагами. Мимо проносятся машины. Мелькают уличные фонари. Мои веки трепещут, когда усталость одолевает меня.

Он такой теплый, а мне так чертовски холодно.

От него пахнет озерной водой, землей и сосной.

Макс сжимает меня чуть крепче, когда я прижимаюсь виском к его плечу и закрываю глаза.

Он держит меня.

Я позволяю ему.

ГЛАВА 11

ЭЛЛА

Пневмония.

Вот что я получила за то, что решила, что будет проще сдаться, чем бороться за возвращение на поверхность. Воистину, к этому все и шло. Не то чтобы я активно хотела умереть. Просто так было… легче. Меньше работы, чем позволить Вселенной возиться со мной.

Назовем это ленью.

Теперь я страдаю от последствий, прикованная к постели дома после трехдневного пребывания в больнице, где меня истыкала иголками женщина в медицинском халате, от которой пахло непроваренным рисом, а волосы были уложены в кособокий пчелиный улей. Хорошая новость в том, что я не буду ходить в школу две недели. Будем считать это маленькой победой.