— Тогда, когда убили стряпчего, твой дядька приходил к нам на двор, — лукаво скосился на девицу, поправляющую одеяло на наместнике. — Федька видел, как Храбр его через чёрных ход провёл — сначала хотел шум поднять, но как узнал, что он Извора лечит, угомонился. Я, честно сказать, сначала его подозревал в убийстве, но по времени не сходилось — когда стряпчего зарезали, он уже был на дворе. Ты тогда как и сейчас отвар готовила… А потом уснула, сидя перед каменкой…

Ах вот это из-за кого она тогда дядьку Креслава проморгала!!! Ах вот кто её на лавку тогда положил.

— Это ты снадобье дьдьке отнёс? — впилась в него своими ледышками.

Оказывается булат легко ими побеждаем бывает — Мирослав еле-еле её взгляд студёный выдержать может. Да! это он её и на лавку положил, и покрывалом укрыл, и отвар процедил, и даже на себе опробовал, чтоб наличие дурных (ядовитых) трав выявить — горькое до жути. Он лишь потом узнал, что это не пить нужно было, а для промывания раны — Креслав сказал. Мирослав, когда в их общую с Извором клеть пришёл, ведун над ним ворожил — пока тот без чувств был, гной высасывал, в махотку сплёвывал, шептал что-то неразборчиво, потом травы, пучком связанные, подпалил и вонёй этой того кумарил. Мирослав решил не мешать тогда, отвлёк охрану, чтоб Храбр мог ведуна беспрепятственно вывести. Мирослав даже думал, что он попытается Сороку с собой забрать — Федьку приставил следить за ними. Ушёл не попрощавшись с ней, оставил на дворе наместника.

А вот Сорока свою затею не желала оставить — на братнике в ночь за Креславом убежала — пришлось Храбра из отцовского полона вызволять, его место собой занять, с отцом пить — его в тот день прорвало словно, за старое принялся — пока полупьяный кметь девицу по лесам искал.

Не выдержал отважный воин — надломились его булаты крепкие, а сам дрогнул — перед той силищей ему не совладать. На отца взгляд отвёл от этого стратига (военачальник) коварного, круговую оборону занял, на её выпад отвлекающий ход предпринял.

— Ты откуда его знаешь, ведуна этого? Он ведь не родной тебе, — Мирослав навязчиво испрашивает, ведь давно желал узнать о Сороке побольше, так сказать, из первых уст. Его выпад был сокрушающим.

Сорока не хотела говорить о этом — не стоит Мирославу Ольговичу открывать сей тайны, иначе это кровопролитие никогда не закончится — она станет камнем преткновения посреди этих витязей. Если бежит вместе с ней, будут они вольными, а нет — каждый своей дорогой пойдёт, как бы её это не печалило.

— Не родной, но у меня ближе его с Храбром в степи никого не было…Он, когда к половцам попал, был сильно ранен — ему пришлось научиться знахарству, чтобы выжить. А потом, когда скитались по Посемью, мы, пользуясь его знаниями, занимались целительством за умеренную плату, помогали страдальцам, обречённым на смерть, уменьшить их муки, чтоб те могли безболезненно умереть. Не гневись… — запнулась и уходя от дальнейшего разговора, кивком указала на ворох замызганной одежды и бадейку с грязной водой, которая стала такой после омытия наместника, намекая, что их нужно вынести.

— Отцу ведь стало лучше, — искренне веря в его исцеление, проговорил Мирослав.

Глядя на того, он подхватил бадейку, под сучёную ручку, и выскочил наружу, щурясь от дневной яркости. И действительно, Олег Любомирович выглядел намного лучше: одутловатость с лица немного спала, рвота прекратилась, а боль почти оставила. Видя радостного Мирослава, Сорока только больше грустила, осознавая, что эти улучшения временные — от мышиного зелья (мышьяк) нет снадобья — она лишь умерила его страдания, облегчая тяжесть его последних дней.

Юркнув назад, Мирослав обнаружил, что Сорока куда-то засобиралась. Опять хочет убежать? Но может оно и к лучшему. Он бы тоже убежал, но не мог вот так хладно оставить здесь своего отца. Да и неизвестно какие у Военега дальнейшие намерения — принудить братыча к браку с Любавой? Но если дядька теперь может с лёгкостью сделаться здесь наместником, ему до этого уже верно и нет интереса — в любом случае, Сороке в Курске будет небезопасно — месть Святослава может настигнуть курских бояр в любой момент, пока Всеволод занят на границе ордами Ясинь-хана.

— Уже уходишь? — с досадой спросил её, когда та отодвинула полу в сторону.

— Что? — не домыслила. — Нет. Я в лес — там целебные травы. Они необходимы твоему отцу, — ответила Сорока, небрежно кинув через плечо. — Здесь на поляне всё повытоптали, кони всю траву пожрали, что ни былиночки не оставили.

— Позови с собой Федьку, — умилился её недовольному ворчанию.

— Я сопровожу её, — столкнувшись у входа в палатку с Сорокой, вызвался Извор. Он пришёл сюда с желанием предложить и свою помощь в уходе за дядькой. Тень сомнения скользнула по лицу Мирослава. — Ты помнишь то, что я говорил тебе, брат? Я всегда буду с тобой.