— Отец, не бывать этому! Я не могу оставить тебя в таком состоянии, — беспокойно выпалил Мирослав, придерживая наместника за плечи.

— Говорю тебе… уходи с ней… немедля..- сквозь рвущий кашель попытался выкрикнуть, напомнив о своей неоспоримости. — Теперь все смерти твоей искать будут — и братья Ярославовичи и… стрыя (брат отца) тоже!

Наместник плюнул кровью, вырвавшейся из его рта фонтаном, окропившим своим рудистым цветом рубаху Мирослава, а затем закашлялся, не имея сил более что-то сказать, раздирая свои внутренности окончательно.

— Прости…прости… — лишь мог произнести, глядя на Сороку, когда она, подсабливая Миру, поднесла махотку с отваром, а той лишь оставалось гадать, что простить: то что в детинце удерживал, что плетьми бить наказ дал или то, что в её честности усомнился и в краже гривны подозревал.

Долгий приступ измотал Олега окончательно, что лишь выпив немного отвара, проливая его по краям, уснул, весь покрывшись испариной.

Мирослав долго не отходил от отца, прислушиваясь к его слабому дыханию, боясь оставить, словно ощущая его скорую смерть, верно думая, что сможет прогнать её.

— Тебе следует переоблачиться, — не желая побеспокоить наместника, тихо промолвила Сорока, робко тронув плечо Мирослава, указуя на кровавую рвоту на его одежде.

Это казалось бы лёгкое прикосновение успокоило буйство в его душе, а нежный заботливый шёпот, утишил в его мечущемся сознании вихри негодования и страхований, похожих на сизые тучи, что сейчас заволокли собой закатное небо. Хмарило, тем самым ещё больше нагоняя тоску на Мирослава. Он спешил назад в палатку наместника, но не только к чахнущему отцу, но и к ней, своей любимой, к той, с которой готов прожить весь свой век простым землепашцем или охотником, да хоть кем, но только бы быть рядом с ней. Лишь с ней он чувствовал себя спокойно. Он желал ощущать это чувство всегда.

Но было ещё кое-что, не дающее покоя Мирославу, с чем не могла справиться Сорока. Свернув к невзрачному шалашику возле табуна, крадучись заглянул внутрь.

— Подсобить? — уже не прячась, спросил Мирослав перепуганного отрока.

Тот мигом спохватился, опрокинув плошку с кашеобразной мазью. Торопливо отворачиваясь и пряча спину всю в багровых пятнах и ссадинах от пытливого взора Мирослава, и одновременно кривясь от боли, натянул рубаху. Он даже не пытался обелиться, а стоял опустив голову и трепетал.

— Сорока сказала, ты просил мази. А я-то думаю, для кого? — Мирослав дёрнул того на себя, сорвав рубаху, оглядел его раны, кое-где с гнойными нарывами. Всё говорило о плохом уходе и верно о страшных истязаниях, но уже давних — несколько дней прошло точно. — Паскуда, — шикнул толкнув конюшего от себя, что тот еле устоял на ногах. — Я мог подумать на кого угодно, но тебя никогда бы не заподозрил… — голос Мирослава был тих, низок и неимоверно напряжён. — Как ты мог?

— Я стерпел бы любое истязание, — вовсе не оправдывался Федька. — Даже если бы они жгли мне брюхо (живот) раскалённым железом, терпел бы, если бы ломали мослы (кости), но они… узнали, где живёт моя мать-вдовица с моими младшими сестрицами… Я не хотел, чтоб они страдали… — говорил со смирением готовый принять любое наказание.

— Я думал, что ты мой друг, я делился с тобой тем, что не сказывал даже Извору.

— Я… — обвалился на земь, преклонив колени, не имея никакого оправдания. — Я ничего и не открыл из того, когда меня Военег допрашивал! Я не сказал им, что Сорока дочь Позвизда!

— Замолкни, — прошипел Мирослав, подлетев к тому и зажав его рот своей ладонью. Его глаза, что булатные мечи, были готовы искромсать того на куски. — Ты знал, что моего отца должны были уморить зельем и смеялся мне в лицо?!

— Мне об этом ничего не ведомо было, — торопливо оправдывался, испуганно бегая зрачками и даже забыв о своей боли. — Верно они и мне не все свои умыслы сказывали. Ей-богу, я не знал, — искренне божился.

Мирослав крепился, чтоб не придушить того на месте, хотя желание сцепить свои пальцы на его шее ещё крепче было нестерпимо жгучим.

— Военег теперь против Сороки что-то умышляет, — сипел конюший, сквозь сдавленное горло. — Я ничего не сказал, но он верно что-то подозревает. Он верно и от неё избавиться под шумок хочет…

Полянин наконец смог разжать свои пальцы оставив Федора, десятского Святослава Ярославовича, недоумевать в одиночестве.

— Я ничего не знал о мышьем зелье, — его окрик догнал Мирослава, когда тот устремился прочь. — Я ничего не знал о их истинных намерениях, — уже шептал, погрязнув в сожалениях.

Промчавшись мимо запалённых костров, поколебав воздушной волной их жадные языки с ненасытностью лижущие подкидываемые им дрова, Мирослав направился к Военегу. А тот верно уже его давно поджидал — полы его знатной палатки отодвинуты, охрана Мирослава взглядом хмурым встречает.