— Не уйдёт она добром, — просипел Креслав задумчиво — знал он сорочий нрав.

— При новых порядках, мне теперь на отчий двор путь заказан, Неждана меня ищет, а отец в тёмную посадит, коли покажусь. Я попробую Мира на венчании высвободить — Олексич обещался подсобить.

— Я с тобой, — щекотнуло возле уха Извора.

Посмотрел — Сорока возле него, что птичка-соименница опустилась, покрывалом, словно крыльями, себя объяла.

Из притвора храма на паперть выбежали служки, не понимая от чего задерживаются жених с невестой. Уже и епископ из алтаря вышел — венчающихся к себе призывает.

Дочь Нежданы вложила свои тонкие пальцы в предложенную Военегом большую ладонь. Улыбнулась тому на приободряющий взгляд, понимая всю важность данного момента, приосанилась и проследовала с ним к храму. Устремилась взором на Мирослава, своего будущего супруга, что стоял возле паперти. И тот радостной улыбкой озарился. Любаве с облегчением подумалось о счастливой семейной жизни, а не о тех бедах с нелюбимым супругом, которые ей пророчил шалопутный братец, что сейчас по другую сторону от отца идёт, пот с лица своего утирает.

Только смотрит Мирослав не на невесту, а мимо. Любопытно Любаве стало, что её жениха так радует. Краем глаза уловила силуэт девичий в дорогой шёлковой рубахе, что скрывалась за мощной фигурой Извора. Вот кто его взор на себе держит! Приковала к себе, что глаз свой от неё отвести Ольгович не может, истосковавшись по ней в разлуке долгой. К любимой своей навстречу ступить бы, только рано ещё — всё своим чередом должно идти, как и сговорено было.

Военег на дочь смотрит, её оторопи дивуется. Сам немного опешил, Сороку разнаряженную, всю в шелках, да жемчугами увешанную, приметив. И как только она сюда пробраться смогла, где полна площадь дружинников?

Перед женихом две девицы предстали. Обе знатные красавицы, обе в платьях подвенечных, кто же из них невеста Мирослава Ольговича.

— Здрава буди, сестрица моя, — Сорока уветливым целованием ту встречает, поклон той сердечный отвесила. — Не признала меня верно?

Дочь Нежданы Златовны побледнела. Дышать вовсе перестала. Застыла на месте. Ни жива, ни мертва — крестом себя осеняет, думая, что ей то мерещится. Неужто анчутка её опять мучает?

— Зачем с того света ко мне явилась? Зачем мучаешь? — дочь Нежданы в ответ еле слышно пролепетала. Заозиралась вокруг — не одной ли то ей чудится, да не услышал ли кто ее слов опрометчивых. — Сгинь нежить, — шепчет бледными от ужаса губами.

— Осяжи меня — дух плоти не имеет, — руки к той Сорока протянула, а нежданина дочь, как от проказной отшатнулась, не имеет желания поверить своим глазам.

— Кто из вас невеста, Любава Позвиздовна? — епископ сердитым гласом у девиц испрашивает — неужели те глумиться над ним, служителем Богу единому, надумали?

Служки алтарные тому пальцем тычут на нужную, что подле Военега. Слободские да горожане охать начали, от любопытства шеи повытягивали. Поднажали сзади, теснят дружинников, что кольцом плотным место перед папертью окружили — толпу еле сдерживают.

— Убрать её! — Военег терпение теряет, но того ни бояре, ни кмети не слушают. — Олексич, чего стоишь?! — наместник несдержанно гаркнул. — Убери девку эту, да поживее.

Олексич к Сороке нахрапом идёт. Меч обнажил. И иные дружинники к Сороке близятся. Встали подле неё и не шевелятся даже, словно гриди княжеские над своей княгинею.

— Я, святый отче! — с поклоном Сорока епископу курскому назвалась.

— Ложь всё, — зашипела Неждана сперва не смело, но видя пытливые лики обступивших их дружинников, завопила, — Ложь!!! Мне ли не знать дочь Позвизда, его вдове?! Вот она, — на свою дочь указует. — А эту самозванку Сорокой кличут.

— Бог всем ведает, — продолжает Сорока. — Не сойти мне с сего места, коли лукавлю.

— Коли ты Любава Позвиздовна, тогда это кто же? — епископ на нежданину дочь указывает.

— Это сестрица моя младшая, и не по крови даже. Мой отец, Позвизд Перкович, скрыл позор Нежданы, дочери кузнеца Злата, и воспитывал её в терему своём как родную, никому о ней не сказывал.

— Я! Я — Любава, — запричитала нежданина.

Взором испуганным по лицам осуждающим скачет. Хоть и не ведала она о том, что сестрица её жива, только ведь не тайной ей было, что она под чужой личиной скрывалась — коли откроется то, никому не уйти от наказания.

— Это я Любава…

Военег кметям указывает, чтоб девицу полуумную, что венчание срывает, убрали. Только кмети стоят, не шелохнутся. Вышли вперёд бояре думные, нарочитые. Сороку пытают исперва, не дают никому кроме неё молвить. Военег ярится, а сделать ничего не может — ближников его курские сдерживают, а Гостомысл на заставе дальней. Уж с пяток дней как воротиться должен был…

Только начал Военег осмысливать, что давно это курские затевали — то одна дружина сгинет в разъезде, то другая в стычке с ватажниками израненная вернётся, кто от лихоманки слёг, кто в бражной потасовке побит был почти до смерти. А те что остались боятся пошевелиться — возле шей их кромки острые.