Оглядывая степь своим единым оком, он остановился возле подножия холма, поросшего раскидистыми соснами, понуждая Манаса последовать за ним, знаками показывая на неторопливый отряд неподалёку. Они скрылись за корявыми стволами вековых деревьев.

— Ты должен вернуться, чтоб я мог увести Сороку в безопасное место, — увещевал Креслав, высматривая кыпчаков из своего укрытия.

— Я не оставлю Сороку ни на одно мгновение. И объясни мне, о чём она говорила в схроне.

— Это было давно, и она верно что-то напутала, да и отец, скорее всего, рассказывал ей другое — ведь все отцы в глазах детей хотят показаться лучше, чем есть на самом деле, — умело лукавил Креслав.

Кыпчаки остановились неподалёку, вслушиваясь в степь, вынуждая беглецов срастись с могучими стволами деревьев.

— Ты должен спасти её, если твои чувства искренни, — с каким-то нетерпением проговорил Креслав, раздражаясь упёртости своего ученика.

А Манас был зол на своего наставника и не понимал к чему тот клонит. Он молчал, боясь привлечь внимание степняков, да и слова, сказанные Креславом, и так звучали вызывающе громко.

— Тебе нужно быть послушным хану. Он заботится о тебе, — настойчиво проговорил Креслав, совершенно не таясь. — Он опытный воин и справедливый правитель своих земель — он готов отдать тебе власть, не смотря на то, что ты сын уруса! Рано или поздно, ты станешь наследником всего его достояния, поэтому не гневи его.

Один из отряда, замедлив шаг, подозрительно обратился в сторону холма. Манас замер. Их не должны были заметить — поросль в этом месте густа на столько, что внутрь даже не проникает солнечный свет, но его наставник действует слишком вызывающе.

— Я спрячу её, — было сказано очень громко. А степняки уже повернули своих лошадей к возвышенности, подгоняя тех. — Если она нравится тебе, то вернись, — Креслав, более не скрываясь, помахал степнякам рукой, выйдя из зарослей.

— Что ты удумал?! — Манас метался недоумевающим взглядом с иссечённого лица наставника на близившихся к ним кыпчаков. — Ты предал меня?!

Он схватился за черен меча, но его наставник всё ещё обладал быстротой и, в отличии от Манаса, его разум сейчас был холоден, он в миг оказался рядом и сноровистым движением вернул меч Манаса назад в ножны ударом по навершию. Превосходя мощью юного степняка, Креслав парой слитных движений откинул его в сторону спешившихся кыпчаков.

Манас всё же изловчился выхватить меч. Осенний воздух наполнился звоном. Юный степняк ражно отбивался от батыров своего дядьки. Своим мастерством он не уступал этим матёрым воинам. Взмах, удар. Отступил, отбил, потом сделал выпад, перехватил меч другой рукой, рубанул с разворота. Они не пытались его убить, а лишь вымотать и обезоружить, хотя сами получали ощутимые ранения.

Манас попятился назад к Креславу, теснимый степнякам, ещё надеясь на помощь своего наставника, но от предательского удара по затылку пошатнулся. Встав на колено, попытался прийти в ясность ума. В голове наполнилось глухостью, а в глазах всё плыло.

— Я обещал Кыдан-хану, что верну тебя ему! — оправдывался Креслав, держась немного в стороне, оставив своего ученика, отдав его беспомощного в руки стражей его дядьки. — Только так мы можем спокойно уйти.

— Я найду тебя и убью! — рычал Манас терзаясь в крепких руках, схвативших его, пытаясь помутнённым взглядом выискать своего наставника, который предал его.

Племянника хана повергли ничком, уткнув лицом в рыхлый настил из опавших иголок. Двое степняков прижали Манаса к земле, навалившись сверху, пока другие вязали его путами. Манас кричал проклятия в след уходящему Креславу, брызжа пеной со своих губ, а из глаз текли слёзы отчаяния. Он ничего не мог сделать.

— Я найду тебя, — шептали его губы, давая клятву своей любимой.

***

Мысленно возвращаясь в прошлое, Манас отлично понимал, чем руководствовался Креслав, но от этого однако прощать не хотелось. Хотелось отомстить ему. Хотелось наказать и этих двух полянинов. Ходят, лыбятся, зубоскалят своими широкими улыбками, о чём-то говорят, шутят, даже заботятся друг о друге. Завистно стало Манасу. Но не признаёт себе столь мерзкого чувства. А на душе повеяло гнусной тоской, защипало где-то в глубинах, словно кто-то резко отодрал коросту от гнойных болячек, открывая досадой сочащиеся нарывы, разнося тяжёлый смрад обид. Ведь и у него могло быть также… с братом.

Всю дорогу до привала, приглядывался степняк к боярам, всё за ними замечая. Извора все за своего принимают, каждый ему подсобить хочет, каждый своим долгом считает помочь ему, словно перед его отцом выслуживаются, в глаза тому, как и Военегу, заглядывают с раболепием. А Мирослав вроде как в стороне от всех, лишь Извор рядом крутится, а ведь сын наместника именно он — верны были слова Креслава сказанные возле колодца — хозяин в Курске, не Олег вовсе, а Военег.

Глубоко задумавшись, он следил за Миром, не сводя с него своих с подпалинами глаз. Сравнивал, что отец тому дал — как на коня сажал, как дядьки того обучали, верно и баловал и наставлял добрым словом — с тем, что их кровный отец дал ему, своему нежеланному сыну, — кроме жизни, лишь одни страдания. Крепкая рука сжала черен меча, который подарил ему дядька, который лепил его будто какой глиняный горшок, обжигал, а если не по нраву было, что выходило, ломал, бил, плавил.

Горело в душе Манаса страшное. Задумал в сечи удобный момент выбрать, убить братца своего, отца из детинца выманить — в последний путь того уж точно сопроводит— а на погребении убить и его. Сидит Манас, в явных грёзах даже слышит, как его стрела в горло Олега с мерзким шлепком вонзается, перебивая хрящи. И от этого даже отрадно на его душе становится — омоет он свою обиду кровью.

— Долго ещё идти? — спросил Извор Храбра с некоторым недоверием, выдернув того из мечтаний. — Уже второй день в пути.