— Какому такому жениху? — глазами хлопает, совсем забыла, что кляузничать хотела.

— Да с кем ты вчера медовуху боярскую в клети пили, что сегодня лишь единый кувшин остался и тот уже битый. А ещё, — вроде как между прочим заметила, — ты ему ключи от амбара каждый вечер даёшь, а тот ночью с чёрного хода чего надо выносит.

Палашка и вовсе глаза свои что плошки округлила, побагровела вся, знать не знает, что ответить.

— Да не расскажу я, — принялась Сорока ту успокаивать, — коли до сих пор никто не ведает, чего мне тут устои менять. Только вот, мне теперь за кувшин этот платить придётся, а я одна не хочу, — ехидно протянула.

— Как последний? — спохватилась Палашка, верно склоняясь к тому, что с Сорокой дружить выгоднее…пока что. — Пойдём, я тебе дам — у меня в погребе с квашнёй заныкано, — зазывающе рукой махнула.

Та в погреб спустилась. Рыскает. А Сорока над творилом повисла, на ту сверху смотрит.

— Ты только за курей не серчай, — шерудит в подполе. — Это Любава меня надоумила. Мы с ней покумовались на ярилин день. А как полагается— друженька до разкумованья всю седмицу дружке своей подсабливать должна. Вот и подговорила она тебе урок устроить. Я потом от тятеньки такой нагоняй словила, — опять щёку потёрла, и наконец отыскав кувшин полный хмельного мёда с довольным видом к нему руки протянула.

— А ведь это ты того борова, что конюшню спалил запустила, — от этих слов холодок по холке у Палашки скользнул, мигом замерла так и оставшись в полусогнутом положении, а распрямилась, как услышала скрежет шуршащий, словно кто лестницу на верх вытягивает.

— Да что ж ты такое наговариваешь, Сороченька, — выглядывает на неё снизу.

— Пойду, Олегу Любомировичу всё расскажу, да завместо тебя ключницей здесь буду. А то давеча ещё заметила, что ключницам больно вольготно живётся. Сама хочу так.

В намерениях Сороки не было ключницей здесь быть, но Палашку хотелось уязвить покрепче. А ту от этих слов словно разорвало, и оставшийся кувшин с мёдом о глиняный пол жахнула.

— Ах ты, гадина подколодная! Ах ты стерва прошлогодняя, да чтоб тебе с калинового моста свалиться! Жаль, что скотобой этот тебя не порешал! Знамо дело, что не справится, подсобила бы ему! — Палашка долго бранилась, только Сорока того не слышала. Крышкой подпол закрыла, да бочку сверху закатила.

За кувшин разбитый Сорока как и положено наказание приняла, с Вестой помывкой весь день занималась. Руки у Сороки судорогой свело, кожа скукожилась, сидит в подмышках ладони озябшие греет. Веста не слишком говорливая оказалась, да и Сорока больно ту не мучила. К навечерью (около 17 часов) к ней стряпчий сам пришёл, глянул исподлобья, а та как послушная тёлочка к нему засеменила, голову склонив. Тот крепкими пальцами, луком пахнущими, подпородок девичий поддел, глазами полосы им же поставленные осмотрел, ладонью широкой, вроде жалеюче, щёки пригладил.

— Палашку не видела? — та головой из стороны в сторону покрутила и плечами от незнания пожала. — Как закончишь, ночью ждать у себя буду, — на прощание той буркнул.

А котлов да сковород ещё чистить и чистить— до темноты бы управиться. Сорока песочком стенки медные натирает и так невзначай Весту спрашивает:

— И что ж по нраву тебе этот стряпчий? Старый и луком вечно разит от него.

Веста молчит, сама сковороды чугунные трёт, а глаза мокрые вдаль беспросветную смотрят.

— Когда мать моя от чемера померла, отец в рядовичи (наёмники для полевых работ) подался, чтоб ораву ребяток прокормить. Я старшая из всех. Меня он стряпчему и продал — всё сытнее. А иной раз со стола боярского чего снести и своим братьям и сестрицам могу…

— Объедки что ли?

— Кто не голодал, тот не поймёт, — стыдливо глаза в сковороду уткнула, слезами своими песок сдабривая. — Он хороший, просто вспыльчивый, но отходчивый тоже, — вроде как оправдывает скверный нрав своего хозяина. — Он и сам иной раз мне в узелке чего соберёт, чтоб родным снесла. А Палашка, дочь его, ещё та стерва, но оно и неудивительно — таким живётся легче. Было б хорошо, если бы и вовсе сгинула где, — гневно сковороду от себя швырнула.

— Не обидит тебя она больше. Ты, если что, мне говори, я с ней быстро расправлюсь.

— Это ты руку приложила, что весь день её отыскать не могут? Что сделала? Поколотила?

— Да ничего особенного. В подполе её закрыла, чтоб сегодня в тишине побыть, а то орёт вечно: то одно ей не так, то другое. Она тут и вовсе хозяйкой себя считает.

— Она поэтому и Любаву Позвиздовну уветливает — та ведь здесь скоро заправлять теремом будет… Как в подполе?!

Веста осеклась, замерев ненадолго, подол в руки схватила да припустилась бежать в стряпную избу. Там что-то грякнуло. Стряпчий выскочил, по подклетям бегать принялся, погреба оглядывать давай.

Ну а дальше знамо дело — опять судилище. Олег усталый после дневных забот на стуле своём сидит, глазами булатными Сороку проедает. Всех дворовых опросил начиная с черни, заканчивая вратниками. Палашка всю вину признала, что и хлеб спалила и еду пересолила, и кувшин с мёдом разбила, и полюбовничка Гришку во двор водила. Всё признала, говорить не говорила — голос сел — лишь головой кивала и слёзно выла.

— А что тебе известно о зажигальщике? — наместник решил и тут до истины докопаться за раз. — Скажешь тоже ни при чём?