А чернавка молчит, повизгивать только слегка и может, когда новая полоса на коже проявляется.

— Всю снедь испортила! Крольчатина сгорела, хлебами теперь только чертежи на стенах вырисовывать! Сгинь! Чтоб глаза мои тебя больше не видели, — рявкнул, запыхавшись от гнева, и напоследок, умаявшись от махания розгой, зашвырнул той в свою непутёвую помощницу.

Чернавка в пыли распласталась, за стопы стряпчего схватила, взахлёб причитает:

— Не гони от себя! Будь милостив! Я всегда тесто ладно ставила и за огнём следила! А что сегодня не так пошло — верно бес какой попутал, — оправдывается слёзно Веста. — Я под подом хлеб поставила и на лавке прикорнула, да не знаю как вышло, что заснула…

— Прочь пошла! — тот не изъявляет своего прощения днвке даровать, ногой оттолкнул, а она опять того за поршни хватает, да только словить не успевает.

— Помилуй меня горемычную! Более не посмею и глаза единого прикрыть!

— На помойку иди, котлы с корчегами (большие горшки вместимостью до 12 литров) драть, — тот не унимается. — А ещё слово услышу от тебя, в хлеву с коровами спать будешь, — та и проглотила слова свои.

Ротозеи вскоре разошлись по одному, а чернавка посреди двора сидит, бездолье своё оплакивает.

Сорока к Палашке подошла, что за всем этим со стороны посматривала да накосник в руках мотала. Стоит та, плечом к бревенчатой стене прильнула, посмеивается, что слегка плечи подрагивают, да передёрнула ими, не ожидая, что кто-то сзади к ней подкрадётся. Лицо круглое вытянула, а заметно и не стало — всё одно круглое.

— Это ж ты печь затопила, что весь хлеб погорел, — шепнуло со спины.

Та опешив в струнку вытянулась, глазами хлопает оправдание ищет, заикаться начала:

— Я…я, — а как оглянулась, поднахрапилась. С лица пелена испуганная сползла, пренебрежительным надмением сменилась. — С чего взяла, что я? Да и не докажешь. Мой тятя мне больше доверится, чем робыне какой-то.

— Да я и не собиралась говорить, — Сорока плечами дёрнула.

— А коли так, иди куда шла, — Палашка нос свой задрала и грудь вперёд выпятила, тесня Сороку от себя своими формами.

Та вновь плечами безынтересно пожала и развернулась, по делам своим дальше подалась и, так вроде невзначай, пустым голосом бросила:

— Ох, хорошо одно, что с хлебом вместе и жаркое сгорело. Не узнают теперь, что пересолено было, а то и ты была бы розгами бита. Это ж тебя за жарким смотреть приставил тятя твой, а ещё солью сдобрить доверил он именно тебе.

— Кто сказал? — сама себя выдала, не умея и прежде мыслей своих в ладу с языком держать.

— Глаза свои имею.

— Не смей сказывать, — гусыней шею вытянула.

— Больно надо мне это, — равнодушно буркнула, вовсе не страшась Палашки. — С чего вдруг мне полюбовницу твоего тяти выгораживать?! Снедь токмо жаль, а в ваши дела мне лезть охоты нет.

Палашка даже удивилась. На месте вкопалась от того, что на ходу мыслить плохо выходило, да по своему всё и рассудила. С одной стороны единый раз уже бита из-за этой куёлды (драчунья) была, а с другой — может сдружиться с ней надобно. Улыбку льстивую к лицу прицепила, догнала Сороку скоро да мямлить неразборчиво стала, заискивающе крутясь рядом.

— Благодарствую, друженька, что не открылась, а то попалась бы под руку тятеньке, он в тот раз ещё за курей меня так одарил, что до сих пор болит, — поморщилась щёку потирая, а там синяк, верно от кулака отцовского. Да тут же кувшин из рук недавней неприятельницы приняла подсабливая. — Ну, кто старое помянет, как говорится…

— Рано благодарить-то, — Сорока ехидно глаза на подхалимку скосила, отирая влажные руки о бока.

— Что? Поди ещё кто видел? Не видел?! — удивилась Палашка, когда Сорока отрекаться стала. — Сказала значит уже кому-то, — губы скривила, уголками вниз вывернула.

— Да что я с дуба рухнула, о таком сказывать?!

— Вот ты умница-разумница! Я тебе за то тоже службу сослужу, — опять Палашку в другую сторону дунуло. — Проси чего хочешь — отблагодарю.

— Поди и признайся сама, — хладно предложила Сорока.

Круглолицая остановилась да выждав долю времени, верно не зная что и сказать или затевая что-то, кувшином о землю со всего маха грякнула, что тот в дребезги разлетелся, обдавая подолы их рубах ароматным хмелем.

— Вот теперь не скажешь, а иначе и тебе несдобровать.

— Палашка! — из избы только голова стряпчего с лоснящимися от жира волосами на пробор посередине вылезла. — Опять что разбила?! Я с тебя шкуру спущу, разиня ты этакая!

Грудью полновесной Палашка вдохнула поглубже, в сторону избы разворот ею начала было, верно чтоб сказать что-то, а Сорока ей рот рукой зажала да за угол клети дёрнула.

— Кабы хотела, давно бы рассказала, — Сорока даже глазом не повела, только так, с хитринкой, их сузила к Палашке немного ближе льнуть стала, и таким шёпотом заговорщецким продолжила. — А ещё видела, когда в хоромах убирались, ты шёлковую сорочицу боярина к себе под подол спрятала. Жениху что-ли своему?