— Ни при чём! — Сороке бояться нечего — бесстрашно перед тем ответ держит. — Сначала со своим двором разберись лучше, наместник, а-то собрал подле себя не весть кого! Винить невиновных у вас всех знатно выходит!

— Чья вина знаю, — сверкнул предупреждающе на наглую девицу, явно не ожидая, что с появлением Сороки хлопоты лишние будет, а потом на Палашку взгляд перевёл.

— В тот день, когда дружинники в поход двинулись, — тиун начал, — двор без охраны остался. Все щиты и двери затворены были. Я сам на главных воротах был, а тебе ключи отдал, чтоб Зиму пустила, когда придёт.

Палашка часто закивала. Крестом себя осеняет — божится.

— И никому врат больше не открывала? — пытливо наместник испрашивает, та головой вертит, что коса треплется.

Веста подлетела и рядом с дочкой стряпчего на колени пала.

— Я подтвердить могу! Она Зиму пустила и спать пошла. Видела, всё видела. Брешит она, — пальцем в сторону Сороки тычет, — что взять — со степняками всю жизнь жила, хорошо лаять научилась! Может она и сама пустила того крадчика!

— Ах ты, — фыркнула Сорока, укоряясь своей прошлой жалостливостью к ней.

— У нас из избы снедь пропала тогда: полотки, куры да хлеба с пол дюжины, — продолжала Веста. — Видеть не видела, но Сорока вокруг ошивалась, как раз перед тем как охрану выставили. Может тогда его и запустила, да в сеннице с ним и пряталась.

Наместник тяжело рыкнул, да подлокотники своего стула сжал так, что пальцы побелели.

— Кто головой охраны был на подворье?

— Я на щитах тогда стоял, — вперёд кметь вышел.

— Ночью перед пожаром видел, как Сорока по двору бегает, и бугай за ней — думал челядь тешится, в салочки любовные играют.

— Помогала она ему! Может и не только конюшню хотели поджечь, да верно пошло у них что не так, чтоб от наказания уйти решила всё в свою пользу выкрутить! Знамо дело — из чернавки в один день в сенную девку обратиться. Может она в терему захотела пожить?! В покои боярские верно желала забраться! — распылилась на обвинения Веста, да верно по научению кого. На пол слове замолчала, когда Зима, тихо шурша подолом мятеля, рядом с Олегом встала.

Склонилась к уху его, шепнула что-то. Олег на кметя взглядом сердитым глянул, тот сразу и выложил, что скрывал — верно, боялся, чтоб Зима на него проклятье не наслала:

— Как стемнело, Палашка пришла, — винился кметь, — сказала, что в курятник забрался кто-то, попросила посмотреть. С полгодины меня не было. А вернулся когда, калитка отворена была, думал, что по неосторожности Палашка прикрыть забыла. Вину любую приму, Олег Любомирович, — голову склонил не смея более в глаза наместнику смотреть, стыдом сгорая.

После суда Палашку с чернавкой под замок посадили, на утро розги назначили, потом в слободы чернавками указали выгнать, коли кто за них расходы не уплатит. Затихло подворье. Словно и суеты дневной не было. Только кобылки в высокой траве гудят, да лягушки на Куру заливаются.

А на утро у наместника гривна шейная пропала. Обыск устроили, всё перевернули, а найти не могут. Палашку опять пытать-распрашивать — ключница ведь, все тайники ведает. Та сама принялась обыскивать.

— В сеннице верно спрятала, она там частенько отдыхает, — шипит горлом, с лёту пропажу на Сороку повесив.

Челядь всё сено перетрусила, нет нигде. В углу тюки связанные лежат. Палашка к ним кинулась, желая наместника умаслить, коли пропажу найдёт. В тюках сама рыскать принялась да так остервенело, что солома во все стороны полетела, сама ею же и засыпалась бы, да долго не рыскала, почти сразу же отыскала.

— Верно сама туда и положила, — торопливо заметила Сорока, когда мужские пальцы на её плечах грубо сжались — то дружинники по обе стороны ту под стражу взяли.

— И то верно, — зашушукались в людской массе дворовых. — Эта Палашка коварством всех переплюнет.

— Палашка под замком всю ночь сидела, а гривну Олег Любомирович, вчера вечером перед сном снял, — тиун Сороке отвечает, да не злобным наветом, сам лично видел как наместник с ней на шее в свои покои отправлялся.

А у Олега внутри гудит — вот не верит он, что Сорока гривну украла, и всё тут, а доказательств нет. Стоит руки за спину заложил, с носка на пятки перекатывается. На переносице глубокая складка пролегла от чрезмерных забот и переживаний, не разгладить. Развернулся, к хоромам идёт, да тихо так тиуну своему говорит:

— Бог пусть рассудит (здесь речь о ордалие — испытание водой, огнём и железом. Широко применялась до XVI века).

— Так тяжбу в воровстве водой решают? Руки сварятся у них, бедными (калеки с повреждёнными руками) сделаются, — пожалел тех тиун, пошептом слабым к Олегу обращаясь, чтоб не услышал кто.

— Сделай как должно, — боярин многозначительно на своего слугу посмотрел, что тиуну лишь одному сказанное понятным стало.

Вскоре сбежался народ посмотреть это зрелище. Дворовые котёл медный притащили, блестит на солнце. Сорока любуется своей работой — так вычистила, что глаза слепит — знамо дело, что вариться ей в нём придётся, не старалась бы сильно. Водой наполнили. А под котлом уже и огонь развели — чернит бока гладкие. Тиун гривну шейную — княжий знак наместнику данный — в воду бросил.