Шрифт:
Кассиэль рычит на ангела. "Тогда скажи своему богу, что я жду отпущения грехов". Он поднимается и вскидывает руки и крылья к небу. "Ну что? Вот он я. Я готов."
Я знаю, что произойдет, но дыхание все равно перехватывает.
Ничего.
Еще нет.
Кассиэль страдает уже тысячелетие, но этого еще недостаточно. Я усмехаюсь. Я тоже много страдал, но у меня нет ангела, к которому я мог бы обратиться, как сейчас обращается Кассиэль, его черные глаза полны надежды.
"Скажи мне, что делать, священник", - умоляет он. "Чем это закончится?"
"Твоей смертью, конечно".
И вдруг небесное создание оказывается передо мной, по ту сторону Завесы. Я чувствую всю силу его власти - доброжелательной, но сильной. Сильнее, чем все, что я чувствовал от себе подобных. Его глаза пронзают меня насквозь, как будто вскрывая каждую клеточку и сухожилие, как демоническое, так и человеческое.
Я роюсь в окне спальни моей квартиры в Челси и превращаюсь в свое человеческое "я". Я плюхаюсь на живот на свою огромную кровать, чтобы усталость от Перехода прошла.
"Это не то, что, черт возьми, произошло", - бормочу я в подушку.
Вот в чем проблема с ангелами и их способностью быть когда угодно - в играх и трюках разума. Я уже умер, и это не было концом. Это было начало нового существования, в котором я не нуждался в человеческой любви или привязанности.
Астарот обещал.
Я перевернулся на спину и уставился в потолок. "Я начинаю подозревать, что демоны не всегда говорят правду".
Ночь проходит медленно, и на следующее утро я застаю Коула в гостиной на рассвете. Он уже установил мольберт и холст и использует один из моих столетних торцевых столов как место, где разложены краски, палитра и кисти. Но поскольку он Коул, он предусмотрительно накрыл его небольшим брезентом. И ковер тоже. На нем только джинсы и майка. Босиком, волосы нечесаные, очки сползают на нос, когда он смешивает краски.
Если бы я поцеловал его, эти очки слетели бы с носа от силы нашей страсти.
Эта мысль прокралась в мое сознание, как трещина света. Я не целовался с человеком со времен Арманда. Я начинаю забывать, каково это.
"Ты рано встал", - говорю я. "Занятая пчела получает червяка и все такое".
"Эта поговорка не так звучит, но да. Я хочу получить как можно больше". Он ищет во мне признаки боли. "Ты в порядке?"
"Лучше не бывает. Надеюсь, ты хорошо спал? Завтрак? Кофе? Я могу позвонить Джерому".
"Нет. И на этой ноте..." Он откладывает кисть. "Нам нужно установить еще несколько основных правил, если я собираюсь остаться здесь".
Я закатываю глаза и плюхаюсь на диван, свесив одну ногу. "Ну вот, опять".
"Ты должен перестать покупать мне вещи. Мне все равно, что ты богаче короля. Ты должен позволить мне как-то участвовать".
Я машу рукой. "Хорошо."
"Во-вторых, ни при каких обстоятельствах тебе не разрешается смотреть на портрет, пока он не будет закончен".
"Ты намерен держать меня в вечном напряжении? Жестоко, Коул Мэтисон".
"Просто я так работаю. Ты не сможешь смотреть на него, пока я не скажу, что он закончен. Обещай мне."
"Мне поклясться мизинцем?"
"Я серьезно, Амбри."
"Я тоже".
Я поднимаюсь с дивана и иду к Коулу. Он принял душ, используя ароматическое мыло, которое я купил для него. Его волосы мягкие и блестящие, локон падает на лоб, как будто его осмеяли. Я предлагаю ему свой мизинец и говорю себе, что это только потому, что я грубиян, а не потому, что мне нужно его потрогать.
"Клянусь, я не буду подглядывать за твоим шедевром, пока он не будет закончен".
Он колеблется, затем соединяет свой мизинец с моим. "Спасибо."
"Непреложная клятва. Мизинцы заговорили".
Долгое мгновение мы остаемся соединенными, а затем он отстраняется и принимается за краски. Я отхожу к дивану.
"Многие портреты восемнадцатого века имеют монохромный фон", - говорит Коул. "Я могу сделать это, или добавить драпировку, мебель, все, что ты захочешь. Или, если ты не против, мы можем подобрать твой портрет к портретам твоих матери и отца". Он медленно достает свой телефон. "Не знаю, видел ли ты их, но я нашел портреты лорда Тимоти и леди Кэтрин в галерее в Гевере".