Революция начинает двигаться по порочному кругу. Террор — порождает страх, а страх подталкивает отчаявшихся изгоев к попыткам ниспровергнуть якобинскую диктатуру. Эти попытки, хотя далеко не все из них представляли реальную угрозу Республике, в свою очередь приводят к новым казням, новым эксцессам террора[19].

Зима 1794 года. В Париже нарастает политическая напряженность. Дантонисты[20] и эбертисты[21] подвергают нападкам политику революционного правительства. Оно переходит в наступление. «Внутренние враги французского народа разделились на две враждебные партии, как на два отряда армии, — говорит Робеспьер, выступая в Конвенте 17 плювиоза II года (5 февраля 1794 г.). — Они двигаются под знаменами различных цветов и по разным дорогам, но они двигаются к одной цели: эта цель — дезорганизация народного представительства, гибель Конвента, т. е. торжество тирании. Одна из этих двух партий толкает нас к слабости, другая — к крайним мерам; одна хочет превратить свободу в вакханку, другая — в проститутку»{141}.

Фуше попадает в затруднительное положение. Во многом ориентируясь в своей деятельности на Коммуну и на эбертистов[22], он тем самым связывает себя с ними. Это приводит к новому обострению в отношениях Фуше и Робеспьера. Друзья Неподкупного посылают в Париж письма, обвиняющие проконсула в преследовании патриотов. Робеспьер в Якобинском клубе произносит речи, где повторяет выдвинутые против Фуше обвинения. Гражданин Жозеф наносит ответный удар, закрыв 26 марта Якобинский клуб в Лионе под предлогом того, что там собирается «толпа людей… желающих заменить правительственную власть анархизмом и федерализмом…»{142}. Это не проходит для него даром. 30 марта 1794 г. курьер Комитета общественного спасения привозит Фуше приказ, которым отменяются все распоряжения проконсула по поводу Якобинского клуба, а сам он вызывается для отчета в Париж; приказ об отзыве Фуше написан лично Робеспьером. Жозеф немедленно отправляется в столицу, не забыв, впрочем, «отблагодарить» своих ближайших подручных. Покидая Лион, он отдает распоряжение о казни палача и его помощника{143}.

К апрелю 1794 года «кровавый счет», открытый Фуше в Лионе, достигает цифры 1667 человек{144}.

* * *

Фуше возвращается в Париж 5 апреля 1794 г. — в день, когда Дантон и его сторонники поднимаются на эшафот. 8 апреля он отчитывается о своей деятельности в Лионе перед членами Якобинского клуба, заявив, что он действовал честно, но твердо. Когда кто-то из членов клуба хочет выступить против Фуше, Робеспьер останавливает его и лаже слегка хвалит представителя народа за его «неполный»(?!) отчет{145}. Правда, во время личной встречи с Жозефом Максимилиан не стал лукавить. «Я присутствовала при разговоре, — вспоминает Шарлотта Робеспьер, — который Фуше имел с Робеспьером по возвращении из Лиона. Мой брат потребовал у него отчета в крови, которую тот пролил, и упрекал его за его поведение в таких сильных выражениях, что Фуше был бледен и весь дрожал. Он бормотал какие-то извинения, сваливая все свои жестокости на исключительность положения. Робеспьер ответил ему, что ничто не может оправдать жестокостей, в которых он повинен, что если люди действительно восстали против Национального конвента, то это еще не давало основания для массового расстрела безоружных врагов. С этого дня, — замечает сестра Неподкупного, — Фуше сделался самым непримиримым врагом моего брата и примкнул к группе, которая замышляла его падение»{146}. Тем не менее для Фуше наступает временное затишье. 13 апреля казнен «друг» Жозефа Шометт. Характеризуя ситуацию, сложившуюся в Париже весной-летом 1794 г., Фуше писал: «Гильотина была единственным орудием правительства, подозрительность и недоверчивость терзали сердце каждого; ужас господствовал надо всеми. Только один-единственный человек в Конвенте, казалось, пользовался непоколебимой популярностью: это был Робеспьер, полный гордыни и хитрости; завистливое, злобное, мстительное создание, которое никогда не могло насытиться кровью своих коллег и которое благодаря своим способностям, постоянству… ясности ума и упрямству характера возобладало над самыми опасными обстоятельствами. Воспользовавшись своим первенствующим положением в Комитете общественного спасения, он открыто устремился к тирании…»{147}.

Робеспьер, приводящий гильотину в действие.

Современная карикатура

Фуше чувствовал, что недалек тот час, когда «друг Максимилиан» сведет с ним старые счеты, и решает опередить события. Исподволь, тайно он начинает плести заговор, который должен устранить «тирана». Фуше вовлек в заговор атеиста и террориста Дюмона, друга Дантона — Лежандра, Дюбуа-Крансе — одного из авторов знаменитой «амальгамы»[23], драматурга и поэта М.-Ж. Шенье, юриста Дону, Бурдона из Уазы, Билло-Варенна. Принимая депутацию неверских якобинцев в качестве председателя Якобинского клуба, которым он был избран 18 прериаля II года Республики (6 июня 1794 г.), Фуше внезапно «вспомнил» Брута, говоря, что тот выразил уважение, достойное Верховного Существа[24], погрузив кинжал в сердце того, кто злоумышлял против свободы своей страны!»{148}. Робеспьер оценил этот исторический экскурс. Он заинтересовался так называемым неверским делом, и так как г. Невер был одним из центров «контрреволюционной» деятельности Шометта, попросил Фуше высказаться по этому поводу. Робеспьер явно хотел выставить Фуше подручным бывшего прокурора Коммуны. Фуше заметался, почувствовав западню; теперь, когда Шометта уже нет в живых, «палач Лиона» «мужественно» именует его «чудовищем» и «извергом». Он пытается отделаться торопливыми, незначительными «дополнениями», заявив попутно, что он никогда не видел Шометта иначе как на людях; кроме того, тогда в Невере Шометт считался (!) защитником свободы{149}. На этот раз Жозефу удается уйти из-под удара. Вскоре список заговорщиков пополнился новыми именами. К Фуше примкнули экс-комиссары: Тальен, Баррас, Фрерон, совершившие в Бордо и в Тулоне то же, что Фуше с Колло — в Лионе. Жозеф находит наилучший способ сплотить заговорщиков, побудить их к активным действиям, напугав новых «Брутов» до полусмерти. Всюду, где он бывает, с его бледных, тонких губ срывается зловещая фраза: «Завтра вы погибните, если не погибнет он» (Робеспьер){150}. «Страх так наэлектризовал их, — писал по поводу термидорианских заговорщиков Альбер Сорель, — что у них явилось нечто вроде храбрости»{151}. Больше всего Фуше удается «застращать» Тальена. Страх Тальена столь велик, что он готов поразить кинжалом «будущего диктатора» в стенах самого Конвента. Однако Фуше не устраивает этот «единичный» успех. Он даже вынужден уговаривать «усмирителя Тулона» отказаться от этой «изолированной акции, которая покончит с человеком, но сохранит систему»{152}.

Дантон

Со своей стороны Неподкупный разражается угрозами в адрес представителя народа, превысившего свои полномочия в Лионе. «Неужели он думает, — заявляет вождь монтаньяров, — что меч республики — это скипетр, и не обратится против тех, кто его держит»{153}. 13 июня 1794 г. в Комитете общественной безопасности Робеспьер потребовал ареста заговорщиков. Среди прочих имен было названо имя Фуше. Жозеф исчезает из своей квартиры на улице Сент-Оноре и на 6 недель превращается в «невидимку», меняя свое местопребывание каждую ночь. В эти дни на Фуше обрушивается личное несчастье: умирает его маленькая дочь Ньевр. Однако он не прекращает своего «подкопа» под Неподкупного. Ему удается вовлечь в заговор 9 депутатов Конвента, он привлекает к участию в свержении «тирана» членов обоих правительственных комитетов (Комитета общественного спасения и Комитета общественной безопасности). Заговор ширится. Особенно настойчиво Фуше проводит свою подрывную работу с людьми, заседающими в комитетах; обращаясь к Билло-Варенну, Карно, Колло, он говорит: «Сосчитайте голоса в… комитете, и вы убедитесь в том, что если вы будете едины, то его (Робеспьера) влияние сократится до… Кутона и Сен-Жюста. Откажите ему в вашей поддержке…»{154}.

11 июля Робеспьер произносит необычайно яростную речь против Фуше. Никогда ни один из его врагов не удостаивается такой ненависти. «Я уверен, — говорит Робеспьер, — он является главой заговора, который мы должны уничтожить… Неужели он боится глаз, ушей народа, боится, что его жалкий вид слишком ясно свидетельствует о его преступлениях? Что шесть тысяч обращенных на него глаз прочтут в его глазах всю душу, хотя природа и создала их такими коварно запрятанными? Не боится ли он, что его речь обнаружит смущение и противоречиями выдаст виновного? Всякий благоразумный человек должен признать, что страх — единственное основание его поведения; каждый избегающий взоров своих сограждан — виновен». Робеспьер называет Фуше «низким и презренным обманщиком», одним из «тех, чьи руки полны добычей и преступлениями»{155}. По словам Барраса, Робеспьер обвинял Фуше в том, что он опорочил Революцию своими крайними мерами и попытками превратить атеизм в официальную доктрину{156}. Робеспьер требует, чтобы Фуше явился в Якобинский клуб и дал отчет в своем поведении{157}. Фуше не приходит. Своей сестре в Нант он пишет: «Общество якобинцев пригласило меня на свое заседание для того, чтобы я оправдался. Я не пошел, потому что гам Робеспьер — полновластный хозяин. Это общество стало его судилищем. Ты скоро услышишь о результатах того, что, как я надеюсь, обратится ко благу Республики»{158}. Письмо Фуше перехватили. Неподкупный выступил с гневной речью, в которой обвинил лионского проконсула во всех смертных грехах. 14 июля, по предложению Робеспьера, Жозеф был изгнан из Якобинского клуба{159}. «Он (Робеспьер) заставил, чтобы меня исключили из числа якобинцев, чьим первосвященником он был, — вспоминал Фуше, — для меня это было равнозначно проскрипции»{160}. В ответ на предложения своих «соратников» публично оправдаться в выдвинутых против него обвинениях Фуше бормотал: «Вы в списке. Вы в списке, точно так же, как и я. Я уверен в этом»{161}. У него нет желания в качестве «ставки» в опасной игре с аррасским приятелем предлагать собственную жизнь. Чья-то кровь, безусловно, прольется, но это будет не его, Жозефа, кровь.

Фуше стремится обезопасить себя от «сюрпризов», почти неизбежных при таких обстоятельствах. Он «хлопочет» об удалении из Парижа артиллерийских частей, преданных Робеспьеру и Коммуне, о снятии Анрио с поста командующего Национальной гвардией. Первое ему удается сделать «благодаря решительности Карно». Ведающий военными делами в Комитете общественного спасения Карно уверяет в том, что «необходимо послать подкрепления в армию»{162}. Разумеется, в качестве частей, направляемых на фронт, названы артиллерийские части. Вожди монтаньяров встревожены. Выступая в Якобинском клубе 6 термидора II года (24 июля 1794 г.), Кутон вопрошает: «Зачем восемь дней назад из Парижа отправили канониров, этих честных и бесстрашных защитников родины?..»{163}.

Но вопрос задан слишком поздно и к тому же обращен к заговорщикам… Что касается отставки Анрио, то заговорщики решают не браться за осуществление этого чересчур рискованного плана. Кроме того, командующий Национальной гвардией не вызывает у них особого беспокойства. «Чего можно было опасаться, — пишет Фуше, — от такого пьяницы и тупицы…» как Анрио?{164}.

Есть сведения о том, что за день до переворота 9 термидора Фуше встречался с Робеспьером на квартире у Колло д’Эрбуа. По словам Фуше, Робеспьер завел примирительные речи, заявляя, что он не хочет ссориться с прежними друзьями и желает добром разрешить имеющиеся разногласия. Но «непреклонный» Фуше сказал, что он «не договаривается с тиранами», и с этими словами покинул своего уничтоженного противника. Вероятно, этот «рассказ» о героическом единоборстве с «Максимилианом I» был позднейшей и бессовестнейшей выдумкой самого Фуше. Если же предположить, что встреча Робеспьера и Фуше действительно произошла, то «просителем» был, по-видимому, не Максимилиан, а Жозеф{165}. Впрочем, вероятность встречи «старых друзей» накануне переворота очень мала. Недаром Ламартин и вовсе считал эту встречу несостоявшейся. «Фуше, — замечает он, — тщетно искал случая переговорить с Робеспьером»{166}.