Генерал Брюн

Экс-посол высоко оценил генерала Жубера. По его мнению, «он был, без сомнения, самым отважным, самым способным и самым уважаемым из всех лейтенантов Бонапарта»{208}.

7—8 декабря 1798 г., по распоряжению Директории, в Милане был совершен военный переворот. Фуше знал о перевороте, так как Жубер по-дружески заранее предупредил его об этом. И все же ему не удалось избежать острого беспокойства. Смертельно перепуганный Жозеф укрылся в деревенском домике близ Монза. Теперь для него гораздо опаснее было оставаться в Италии, нежели возвращаться в Париж, и, в то время как агенты Риво разыскивали его в Милане, Фуше находился уже на пути во Францию. В Париж он вернулся 9 января 1799 г. Неспокойное положение внутри страны, напряженная обстановка в международных делах, падение влияния недоброжелателей Жозефа — директоров Ребеля и Мерлена — все это позволило Фуше выйти сухим из воды. Правительству не до него, и миланская эпопея заканчивается для Фуше благополучно — в Париже констатировали, что он возвратился из своей миссии в Цизальпинскую республику, и только{209}.

Последующие 5 месяцев он «трудился» под покровительством Барраса, считавшего его «своим человеком»{210}. Главный целью «трудов» было избавление благодетеля от двух его коллег. К июню 1799 г. эта цель более чем достигнута: из 5 директоров прежнего состава правительства в нем остался один Баррас. В новую Директорию, кроме Барраса, вошли Сийес, Гойе, Роже-Дюко и Мулен.

В первых числах июля 1799 г. Фуше был назначен послом в Батавскую республику. О том, что новое назначение являлось платой за услуги, свидетельствует конкретная, хотя и несколько загадочная фраза мемуаров Фуше. «Это (назначение), — писал он, — представляло род возмещения, которое новая Директория должна была мне дать»{211}. На новом посту Фуше предстояло решить одну, но исключительно важную задачу — укрепить оборону союзной Батавской республики. Для этого следовало уговорить осторожных батавцев передать свои войска под начало генерала Брюна. Фуше прибыл в Гаагу 11 июля, свел знакомство с голландским главнокомандующим Даэнделсом, через два дня вручил свои верительные грамоты, и уже 15 июля доложил Директории, что батавцы приняли его требования{212}. «Никогда миссия не приносила столь быстрого результата», — писал по поводу голландской миссии Фуше Луи Мадлен{213}. По его мнению, этому успеху Фуше был обязан исключительно своему дару убеждать собеседников в правильности предлагаемых им решений. Разумеется, Фуше умел убеждать, но при этом нельзя забывать, что за ним был очень весомый «аргумент» в виде 14 армий Республики, созданных Лазаром Карно — «Организатором Победы». Кстати, сам Фуше нисколько не обманывался на счет причин своего дипломатического триумфа в Гааге: «Я убедился, — замечает он в мемуарах, — что ни Оранская[33], ни английская партии никогда не будут влиять на судьбы страны (т. е. Батавской республики — А. Е.) до тех пор, пока наши армии смогут защитить Голландию»{214}.

Тем временем в Париже внезапно открылась новая вакансия: пост министра полиции. По требованию Барраса с него был смещен Бургиньон — креатура Гойе{215}. Директор обвинил его в неспособности совладать с усилившимися в стране беспорядками{216}. Насколько справедлив был Баррас, упрекая экс-министра в провалах его ведомства, сказать трудно: к моменту своей отставки (20 июля) Бургиньон пробыл в министерском кресле меньше месяца. Впрочем, с пребывающими в этой должности случались и более курьезные вещи. Так, первый из министров полиции Республики, Арман-Гастон Камю, находился на своем посту всего… два дня (со 2 по 4 января 1796 г.)[34]. Быстрая сменяемость министров полиции во Франции (за три с половиной года — с 1796 по 1799 г. в Республике сменилось десять министров полиции{217}) свидетельствовала как о пристальном внимании правительства к этому ведомству, так и о неудовлетворительности его работы и организации. Баррас предложил назначить новым министром полиции гражданина Фуше. Кандидатура Жозефа не вызвала возражений в правительстве, напротив, она получила горячую поддержку. Министр иностранных дел Директории Шарль Морис Талейран заявил Баррасу, что «в то время, когда якобинцы столь дерзки… никто, кроме якобинца, не может… их одолеть»{218}. «Лучшего человека, чем Фуше, для того, чтобы унять якобинцев — нет», — такой фразой Талейран подытожил свои рассуждения по этому поводу.

Глава II

ОСОБНЯК

НА НАБЕРЕЖНОЙ МАЛАКЕ

Г-н де Марвиль[35] говаривал, что в полиции не может быть порядочных людей, кроме разве что ее начальника. Шамфор

Успех одаряет очень многим, только не друзьями. Вовенарг

20 июля 1799 г. Фуше был назначен министром полиции{219}, а 29 — прибыл в Париж. «Именно тогда завершилась политическая жизнь Фуше в качестве санкюлота…», — писал один из его первых биографов{220}. Впрочем, разве он был когда-либо настоящим санкюлотом?

Фуше с радостью принял новое назначение. «Я охотно сменил должность посла, — вспоминал он в мемуарах, — на управление полицейским ведомством… и 1 августа я приступил к исполнению своих обязанностей»{221}. По собственному признанию Жозефа, ему хватило двух часов (!) для того, чтобы постичь сущность своих новых функций{222}. Через день Фуше объявил с своей программе в качестве шефа полицейского департамента. 16 термидора (3 августа) 1799 г. была опубликована «Прокламация министра общей полиции — французским гражданам». «Я принял на себя обязательство, — заявил Фуше в прокламации, — восстановить внутреннее спокойствие, положить предел… избиениям… и притеснениям республиканцев, покончить с заговорами предателей и лишить надежды их соучастников за границей»{223}. Коротенькая прокламация 3 августа в известной мере достаточно полно отражала действительные намерения Фуше и задачи, стоявшие перед его министерством. Та ее часть, где речь шла о восстановлении внутреннего спокойствия, безусловно, имела в виду «умиротворение» якобинцев; там, где говорилось о необходимости покончить с заговорами предателей, вне всякого сомнения, подразумевалась борьба с происками роялистов и их агентуры за границей.

Вместе с тем, министр полиции не жалел сил для того, чтобы его ведомство предстало перед публикой в более привлекательном или, по крайней мере, менее пугающем виде: «Необходимо, — говорил он, — убедить французов в том, что у полиции нет иной цели, кроме обеспечения порядка»{224}. Сам Фуше был чрезвычайно высокого мнения о значимости порученного его попечениям департамента. «Гарантией безопасности какого бы то ни было правительства, — считал Жозеф, — является бдительная полиция, возглавляемая решительными и знающими людьми»{225}.

Фуше — министр полиции. 1799 г.

Портрет работы Детаржа

Очутившись в министерском кресле, Фуше столкнулся с двумя основными трудностями: первая заключалась в том, что ему предстояло вести борьбу на два фронта, как против якобинцев, так и против роялистов; вторая — в реорганизации самого министерства полиции на новых основаниях. Что касается решения первой задачи, то к нему Фуше подошел творчески. Уже на третий день после вступления в должность он представил Директории декрет, направленный против роялистов. Директоры были удивлены, справедливо полагая, что в настоящий момент наибольшую опасность для правительства представляют якобинцы. Сийес прямо спросил у Фуше, почему тот не хочет ничего предпринять против якобинцев? «Если мы предпримем лобовую атаку (против якобинцев), — ответил министр, — наш успех сомнителен; поэтому мы должны принять меры против роялистов. Все якобинцы поддержат нас в этом, а на следующий день — мы покончим с якобинцами»{226}.

Следующего дня долго ждать не пришлось. Обрушившись на роялистов, Фуше сразу же издал распоряжение, поставившие политические клубы под контроль властей. По приказу министра полиции были закрыты 11 наиболее известных газет и арестованы их редакторы. Все это под предлогом того, что проштрафившиеся газеты нанесли урон репутации наиболее почтенных граждан{227}. 14 августа министр лично явился на улицу дю Бак в Якобинский клуб, закрыл его заседание и запер дверь этого некогда знаменитого собрания, положив ключ себе в карман. Придя в Люксембургский дворец (резиденцию правительства), Фуше не без кокетства водрузил свой трофей на стол изумленных директоров{228}. «Его (Фуше)… друзья, его товарищи по оружию… которые более всех других посодействовали его карьере, стали первыми жертвами… метаморфозы, первой мишенью… его политики», — отмечал современник{229}.