Среди эпизодов деятельности министра полиции в первые месяцы существования Консульства сам Фуше в мемуарах отмечает следующий «достопамятный» эпизод: в предшествующие времена полиция не гнушалась использовать в качестве своих тайных агентов девиц легкого поведения. «Я же, — с важностью продолжает Фуше, — вознамерился придать общей полиции черты достоинства, справедливости и умеренности… Я запретил использовать столь позорные средства… (т. е. получение полицией информации от «дам полусвета»){295}. Впрочем, рвение Фуше на поприще поддержания «достоинства» полиции этим не ограничились. 12 фримера (2 декабря) несколько отрядов пехоты и кавалерии окружили Пале-Рояль (прибежище представительниц древнейшей профессии), загородили все выходы и захватили несколько сот «прелестниц», «изъяв их, как выразился Вандаль, из обращения». Затем обшарили соседние кварталы, что вызвало немало стычек между солдатами и рыночными силачами. Парижане, изумленные этими «боевыми действиями» в самом центре столицы, ломали себе голову над тем, что бы все это значило? И вот публика вообразила, будто правительство произвело в Пале-Рояле облаву на девок с целью отправить их в Египет, в войска и что всех этих Манон повезут за море. «Вояж по Средиземноморью», правда, не состоялся, и Фуше, продержав арестованных девиц в надежном месте, отпустил их затем восвояси. Дерзость разврата была все же до известной степени обуздана.

В своем собственном ведомстве Фуше проводит важные организационные мероприятия, крупнейшим из которых было учреждение префектуры полиции. Это произошло 17 вантоза VIII года Республики (8 марта 1800 г.). Создание префектуры завершило довольно длительный процесс оформления структуры полицейской службы во Франции в годы Революции{296}. Корпус префектов представлял собой «самый мощный рычаг внутренней политики Наполеона…»{297}. Альбер Сорель даже считал, что префекты ни много ни мало «заняли место королевских интендантов. Это были, — писал историк, — консулы в миниатюре, и число их равнялось числу крупных центров»{298}. По выражению Луи Мадлена, каждый полицейский префект являл собой тип «маленького министра полиции»{299}. «Новый магистрат был поставлен под непосредственное начало министра и поддерживал с ним переписку… Казалось удобным создать в городах (таких как Лион, Тулуза, Ницца, Страсбург и др.) высшие магистраты полиции, теоретически зависевшие от префекта департамента, но имевшие прямую переписку с министром общей полиции… назначаемые исключительно им самим и бывшие в действительности не чем иным, как его представителями, проницательными и активными»{300}. Замечательно, что из первых 19 префектов полиции — 11 были старыми членами Конвента: например, префектом Майенса был небезызвестный Жан Бон Сент-Андре{301}. Вообще говоря, Фуше широко привлекал в число своих агентов ренегатов из лагеря якобинцев. «Таким агентом (из бывших якобинцев) был… Дюпле, по прозвищу «Деревянная нога» — племянник столяра Дюпле, у которого жил Робеспьер. В битве при Вальми[46] ему раздробило ядром правое бедро, и он прослыл за патриота. Изменив делу якобинцев, он стал чиновником министерства полиции Фуше… Назавтра после одержанной победы буржуазия начёта вербовать шпионов… среди ренегатов рабочего движения. Из этого следует, что практические методы работы полиции в буржуазном государстве восходят к эпохе Директории и к Наполеону»{302}. По словам Бурьенна, Фуше «имел… слабость» к людям Революции. «Он чувствовал, что через них он держится на своем месте… и Бонапарте со своей стороны, совершенно понимал его положение{303}. Кстати, и сам Фуше в своих мемуарах отнюдь не пытается скрыть этот факт. Вспоминая эпоху консульства, он пишет о том, что помогал попавшим в беду патриотам, хотя и «держал в безвестности и без дела самых отъявленных из… демагогов»{304}. Еще одним нововведением Фуше было учреждение должности генеральных комиссаров полиции 5 брюмера IX года (26 октября 1801 г.). Генеральные комиссары обладали широкими полномочиями и назначались лично министром полиции для исполнения краткосрочных, вызванных обстоятельствами, поручений. До известной степени должность генерального комиссара соответствовала должности инспектора, если перевести ее на более привычный и употребимый язык. «Созданное Наполеоном при помощи знаменитого Фуше Министерство полиции, — писал М. Фроман, — придало последней огромное значение во внутренней жизни страны, Фуше сумел дать сильный и грозный толчок французской полиции… Никого так не страшились префекты департаментов, как министра полиции; они слепо повиновались его малейшему распоряжению; казалось, что на самом оттиске его печати была надпись «Повиновение!» и они говорили при получении депеш: «Прежде всего полиция»{305}.

Между тем, в своих инструкциях префектам департаментов Фуше призывает их придерживаться политики умиротворения и справедливости, либеральных республиканских принципов, которые получат поддержку народа: «Ни один гражданин не может быть задержан полицией дольше того времени, которое требуется, чтобы передать его под охрану закона. Полиция обязана представить документальное доказательство (вины) в самый момент ареста гражданина… Министр полиции, префекты и другие чиновники ответственны в этом отношении перед каждым членом общества. Никогда не забывайте, — предупреждал Фуше, — как опасно осуществлять аресты лишь по простому подозрению…»{306}.

Первым событием, омрачившим безоблачные отношения между гражданином министром полиции и первым консулом, явилось «дело» 20 июня 1800 года. Вот что по этому поводу пишет сам Фуше: «Вечером 20 июня два торговых курьера привезли известие, что в битве под Алессандрией 14 июня, в 5 часов вечера армия Бонапарта потерпела поражение от австрийской армии Меласа и отступает. С быстротой молнии весть об этом распространилась в обществе, вызвав величайшее возбуждение в умах, одни поспешили к Шенье, другие — к Куртуа, третьи — к г-же де Сталь, кое-кто — к Сийесу и прочие — к Карно. Всякий говорил о том, что республика находится в опасности, что необходимо, чтобы она обрела больше свободы и благоразумия, что главный магистрат необходим, но он не должен превратиться ни в надменного диктатора, ни в солдатского императора… все взгляды, все мысли обратились к Карно, военному министру. Второй и третий консулы, к которым Фуше заглянул, чтобы «поддержать их», были в состоянии прострации. Сам министр полиции затворился в своем кабинете и никого не принимал, хотя его апартаменты осаждала толпа лиц, желавших переговорить с ним. Далее Фуше признается, что к нему были допущены «близкие друзья», затем, в полном противоречии с предыдущей фразой, уверяет, что он «до смерти устал, убеждая всякого (это при том, что он «затворился» и «никого не принимал»?!), что вести о поражении Наполеона преувеличены, что, возможно, это — биржевой трюк, что, кроме всего прочего, Бонапарт всегда творит чудеса на поле боя»{307}.

Оценивая поведение Фуше в июньском кризисе, можно сказать, что министр полиции действовал тогда по образу и подобию того, как он вел себя в дни брюмерианского переворота. Правда, ему удалось упрятать концы в воду и практически не оставить свидетельств своего участия в проекте замены «Кромвеля» другим, менее деспотичным, «хозяином». Однако даже Фуше был не в силах скрыть ту необъяснимую пассивность, которую он проявил 20 июня 1800 года.

В ночь на 13 мессидора (со 2 на 3 июля) «завоеватель Италии» возвратился в Париж. Фуше явился к повелителю с докладом, и тот не скрыл от него свое недовольство случившимся 20 июня. Правда, в словах, произнесенных первым консулом, все прозвучало довольно абстрактно. В своей речи он обращался даже не к Фуше, а к неким личностям, обозначенным местоимением «они»: «Итак, — сказал Бонапарт, — они полагали, что со мною покончено?.. Не надеялись ли они учредить другой Комитет общественного спасения?.. Они что же, приняли меня за другого Людовика XVI? Я никого не боюсь, я сотру их в порошок!»{308}. Завершая свою гневную тираду, он воскликнул: «Я смогу спасти Францию, невзирая на все клики и фракции!..»{309}.

Министр полиции принялся уверять первого консула в том, что эти «мелочи» явились порождением «республиканской лихорадки», вызванной ложными известиями о потере сражения, что он, Фуше, принял все необходимые меры, чтобы ввести названные чувства в должные рамки, что Карно, которого злые языки называли в качестве будущего диктатора, вел себя безупречно{310}. Все эти «объяснения» Фуше лишь усугубили подозрительность Бонапарта. Вероятно, именно к этому времени следует отнести появление разнообразных полиций, в функции которых входило не столько следить за гражданами, сколько наблюдать друг за другом. Известный исследователь наполеоновской эпохи Эрнест д’Отерив утверждал, что во Франции того времени было не менее 6 полицейских ведомств{311}. Сам Фуше в своих мемуарах называет более скромную цифру. Существовало, — пишет он, — «четыре отличных друг от друга системы полиции: военная дворцовая полиция под началом адъютанта Дюрока, полиция жандармских инспекторов, полиция префектуры, возглавляемая Дюбуа, и моя собственная… Таким образом, — пишет он, — консул ежедневно получал четыре полицейских бюллетеня, которые он мог сравнивать друг с другом. Я уже не говорю, — заключает Фуше, — о докладах его доверенных корреспондентов»{312}. Помимо всего прочего, у первого консула были свои осведомители, у его брата Люсьена, министра внутренних дел, — свои, у Талейрана — свои. Были они даже у генералов, командовавших войсками в Париже и других военных округах. Сам Наполеон не скрывал наличия множества полицейских учреждений во Франции, говоря, что только так он может «чувствовать пульс Республики»{313}.

«Мои противники, — вспоминал Фуше, — трудились над тем, чтобы свести мои функции к функциям чисто административной… полиции; но я был не тот человек, чтобы смириться с этим. Сам первый консул… твердо высказался против любой попытки, предпринятой в этом направлении. Он сказал, что, желая лишить его моих услуг, его подвергают опасности остаться беззащитным перед лицом контрреволюционеров, что никто лучше меня не знает, как организовать полицию против английских агентов и шуанов и что моя система его вполне устраивает…»{314}. Тем не менее, несмотря на «комплименты» в адрес Фуше, Бонапарт не отказался от своей идеи. Он был уверен в необходимости иметь не одну, а сразу несколько полиций.

Параллельное существование различных полицейских отделов вело к любопытным результатам: некоторые шпионы работали «совместителями»: так, некий Робийяр был и личным шпионом Наполеона, и шпионом министра полиции. Плата была, разумеется, двойной{315}. Однако, вне всякого сомнения, все остальные полицейские ведомства не шли ни в какое сравнение с полицией самого Фуше. На него шпионил даже личный секретарь первого консула Луи Антуан Бурьенн. Узнав о том, что Фуше тратит 100 тыс. франков в месяц, чтобы быть в курсе всего, касающегося жизни первого консула, Бурьенн предложил министру исчерпывающую информацию о Бонапарте за каких-то 25 тыс. франков. Фуше, конечно, согласился на это предложение{316}. Сделка оказалась для министра полиции более чем выгодной. «Я имел все основания, — пишет Фуше, — быть довольным его (Бурьеына) ловкостью и пунктуальностью»{317}. По-прежнему бесперебойно «работал» другой канал информации Фуше, где осведомительницей выступала жена первого консула{318}. «У меня была возможность проверить… информацию секретаря той, которую я получал от Жозефины, и наоборот. Я был сильнее, чем все мои противники вместе взятые», — пишет Фуше{319}.