Фуше неукоснительно исполнял приказы первого консула, касающиеся широкой амнистии эмигрантам и, по словам Меттерниха, скоро завоевал их доверие{383}. «Искоренитель христианского культа», «апостол свободы» милостиво, как настоящий жантильом, принимал толпы являвшихся во Францию изгнанников. Десятилетия спустя эмигранты с благодарностью вспоминали очаровательно-любезного министра полиции Бонапарта. «Я возвратилась во Францию с моими родителями в 1800 г., — писала в своих записках Жоржетта Дюкре, — …Он (Фуше) был очень благосклонен и, обращаясь к отцу моему, сказал: «Потрудитесь доставить мне свидетельство о вашем местопребывании… все эмигранты его имеют и всякий день мне доказывают, что они не выезжали из Франции». — «Я не могу сделать, подобно им, гражданин министр. У меня нет никаких письменных видов, которые я мог бы представить, кроме написанного на мое имя паспорта, за который я заплатил в Гамбурге 12 франков. Я одиннадцать лет не был во Франции». — «Как, вы не имеете средств доказать мне, что вы несправедливо были внесены в список?» — «Боже мой, нет». — «Если так, то я тотчас прикажу вас вычеркнуть (из списка эмигрантов), ибо я уверен, что вы не выезжали из отечества… Через два дня вы получите ваше исключение из числа эмигрантов». Действительно оно было объявлено г-м Маре… который с удивительной добротою тотчас сам привез эту весть отцу моему»{384}.

О том, что министр полиции зимой 1801–1802 гг. взял на себя роль чуть ли не покровителя экс-роялистов, свидетельствует и г-жа де Сталь. Дочь министра-реформатора Жака Неккера и известная писательница Жермена де Сталь, вспоминая об этом периоде своей жизни, уверяла, что он был приятен для нее «из-за той готовности, с которой Фуше шел навстречу разнообразный просьбам с моей стороны по поводу возвращения эмигрантов»{385}.

Подчас министр полиции нс забывает предъявить «счет» раскаявшимся «грешникам». Согласившись воспользоваться услугами графа де Бурмона — в прошлом известного вождя шуанов, Фуше произносит примечательные слова: «Вы поклялись в верности Республике, — говорит он Бурмону. — Я знаю о ваших прежних отношениях с принцами — они не имеют значения. Вы можете желать им добра, но ничего более. Если вы будете участвовать в заговоре, вас арестуют и расстреляют в течение двадцати четырех часов. Вы получали плату от англичан — я гарантирую вам ту же сумму, плюс еще половину сверх нее»{386}.

Кое-когда, оказывая услуги роялистам, Фуше позволял себе «шутки», от которых у его собеседников, очевидно, перехватывало дыхание. Так, однажды, к нему явился член Трибуната Дюверье в качестве просителя за престарелого бальи де Крюссоля. Фуше согласился удовлетворить просьбу Дюверье с условием, что тот напишет бумагу, гарантирующую на будущие времена примерное поведение амнистированного бальи. Затем Фуше принялся диктовать текст, в котором значилось, что если Крюссоль примет участие в заговоре, он будет повешен и что подобная же участь ждет его поручителя. Когда бумага была написана, министр подошел к просителю и, убедившись, что текст, продиктованный им, готов, громко рассмеявшись, воскликнул: «Боже мой! Он написал все это до последнего слова!»{387}.

Как же сам Фуше представлял себе способ решения эмигрантского вопроса? Для того, чтобы найти ответ, стоит обратиться к тексту его мемуаров: «Я преуспел в своем намерении, — пишет Фуше, — добиться распоряжения о том, что эмигранты не будут вычеркнуты из списков (эмигрантов) en masse (все сразу) иначе как актом амнистии: и что они должны оставаться под надзором высшей полиции в течение десяти лет, оставив за собой право менять их местопребывание. Многие категории эмигрантов, преданные французским принцам (из династии Бурбонов) и являющиеся врагами правительства, в конечном счете, остались в списке эмигрантов, который насчитывал тысячу человек…»{388}.

При случае Фуше с готовностью демонстрировал свое «полицейское могущество». Однажды на обеде у Наполеона испанский посол пожаловался на то, что одну из его соотечественниц обокрали неизвестные лица, похитив у нее бриллианты почти на миллион франков. Посол тут же высказался в том смысле, что воры никогда не будут найдены. Честь мундира оказалась под угрозой. Фуше проявил оперативность, и уже на следующий вечер пятеро похитителей сидели в тюрьме, а бриллианты были торжественно возвращены законной владелице. На всю операцию «Испанские бриллианты» ушли сутки и 500 тысяч франков, выданные в качестве вознаграждения осведомителям Фуше. Далеко не у всех подобные эскапады министра полиции вызывали восторженное удивление. Сенатор Редерер, к примеру, ядовито прокомментировал «испанский» триумф Жозефа Фуше следующим образом: «Это, — заявил он, — очередная карманьола[53] министра полиции». Фуше принял к сведению ехидную «аттестацию» и молниеносно отомстил обидчику. Министр пригласил сенатора к себе, а затем между ним и гостем произошел примечательный разговор. Шеф полицейского ведомства поинтересовался у Редерера, не собирается ли он в ближайшие дни выехать в свое загородное имение? Получив утвердительный ответ, Фуше продемонстрировал сенатору связку ключей, в которых потрясенный Редерер без труда «опознал» ключи от калитки своего сада, от дверей своего парижского особняка, от дверей своего кабинета. Не дав прийти в себя ошарашенному сенатору, Фуше сообщил ему о том, что полиции стало известно о намерении грабителей «обчистить» дом государственного мужа во время его отсутствия в столице. Выбирайте, — «великодушно» предложил министр, — либо мы задержим злоумышленников немедленно, но тогда они отделаются лишь несколькими месяцами тюрьмы, либо мы арестуем их во время грабительского налета, и в таком случае их можно будет сослать на галеры{389}.

Сфера деятельности, которую министр полиции определил для себя, на самом деде не имеет границ. Обосновывая необходимость для полиции во все вмешиваться, все знать и во всем участвовать, Фуше заявил: «Существует три типа заговоров: те, которые исходят от людей, привыкших жаловаться, те, которые связаны с людьми, привыкшими писать, и те, в которых участвуют люди, привыкшие действовать. Первых бояться нечего, вторые и третьи куда более опасны; но полиция, — заключил он, — не должна упускать из виду ни одну из трех разновидностей заговоров». Первый консул высоко оценил деятельность полиции, правда, в достаточно своеобразной форме: «Когда французу, — «философски» заметил глава государства, — надо выбирать между полицейским и чертом, он предпочитает черта»{390}. Возрастающее день ото дня могущество министра полиции явно не устраивало Наполеона. «Способ, которым этот непокорный человек руководил своим министерством, — свидетельствует секретарь Бонапарта Клод-Франсуа Меневаль, — вызывал сильную тревогу Первого Консула…»{391}. Однако каплей, переполнившей чашу терпения главы государства, были все же не полицейские трюки Фуше, а нечто более существенное и серьезное. По мнению Альфонса Олара, опала Фуше явилась следствием его якобинского прошлого и упорного сопротивления подписанию Конкордата[54] с римской курией в 1801 году{392}. Тем не менее кажется очень сомнительным, чтобы Наполеон искренне верил в якобинские убеждения гражданина Фуше. Столь же зыбки основания, приводимые Оларом относительно немилости, постигшей министра полиции в связи с несколькими хлесткими фразами его циркуляров по поводу восстановления католического культа во Франции{393}. Фуше, конечно, мог слегка «пофрондировать» по поводу церковной политики Бонапарта, но на большее он вряд ли бы отважился. На этот счет у него были вполне конкретные и не допускающие «толкований» распоряжения первого консула. Так, 6 августа 1801 года Наполеон отправил Фуше лаконичную записку, гласившую: «Первый консул желает, чтобы вы оповестили журналистов… дабы они воздерживались обсуждать дела, связанные с религией… священнослужителями и церковными обрядами»{394}.

Причиной, приведшей к разрыву между Фуше и Бонапартом, явился, по-видимому, вопрос о продлении полномочий первого консула. Наполеон шел к диктатуре. Во Франции все еще «по инерции» продолжали отмечать 14 июля — день взятия Бастилии и 21 сентября — день Свободы, но весь этот республиканский маскарад уже плохо скрывал почти королевский статус первого лица в государстве. Русский посол во Франции С. А. Колычев сообщал из Парижа 25 марта 1801 года: «Франция, сохраняя токмо имя республики, безмолвно покорена воле первого консула; благодарность и почтение к славному генералу, равно как и близкое воспоминание ужасов революции, суть основания оной. Но со всем тем есть противные партии. Якобинцы желают для обогащения своего анархии, республиканцы — вольности, за которую столько пролили крови, роялисты — законного короля вместо чужестранца, заграбившего неограниченную скоро власть; генералы хотят быть консулами и имеют сильные партии офицеров и армии; легкомысленный народ готов на все, желает новостей и, не будучи занят победами, скоро обратит внимание на себя»{395}.

Опасаясь монархических поползновений первого консула, Фуше пытался убедить его в том, что это непременно приведет к недовольству со стороны республикански настроенной армейской элиты. «Но, — замечает он в мемуарах, — это произвело очень мало впечатления (на Бонапарта); вскоре я почувствовал, что по отношению ко мне стала проявляться некоторая сдержанность…»{396}. Слишком хитрый для того, чтобы открыто противиться притязаниям Бонапарта, Фуше распространил среди сенаторов слух о том, что первый консул «мечтает» о продлении своих полномочий на 10 лет. Сенаторы, полагая, что министр полиции выполняет указания Бонапарта, восприняли слова Фуше как «руководство к действию». 8 мая 1802 г. Сенат сообщил Трибунату и Законодательному корпусу[55] о своем решении отметить выдающиеся заслуги «великого человека», переизбрав его в должности первого консула на следующие 10 лет. Наполеон, взбешенный «наградой», прекратил комедию, поставив на плебисцит вопрос: «Должен ли Бонапарт быть назначен консулом на всю жизнь?». Известно, чем закончился этот референдум 2 августа 1802 года. Наполеон был провозглашен пожизненным консулом. От трона его отделял только один шаг.