Утомленный, наконец, разглагольствованиями Фуше, Дюрбаш в пылу негодования встает, когда Фуше еще и еще раз повторяет:

«Разве вы забыли, кто я?» —

Дюрбаш отвечает ему:

— Нет, мы этого не забыли, и воспоминания толпой приходят ко мне. В самом деле, кто же такой этот монсеньор герцог Отрантский? Разве это не тот бывший член конгрегации Оратории и не тот председатель народных собраний, который в то время, как возгласы возмущения прерывали речь одного рабочего, требовавшего уничтожения культа высшего существа, воскликнул: «Не перебивайте этого молодого философа»? Разве это не тот Фуше, который вместе с Колло д’Эрбуа купался в крови расстрелянных картечью лионцев? Не Фуше, подавший голос за смерть Людовика Капета; не тот Фуше, речь коего дышала при этом всей силой железной логики, хотя потом он и объяснял ее внушенным ему страхом? Или это не тот Фуше, который поочередно служил и изменял жирондистам, Дантону, монтаньярам и Робеспьеру? Вы совершенно правы, господин герцог, между Фуше и Бурбонами немыслимо примирение. Изменив императору, который обогатил вас и дал вам возможность пользоваться вашим богатством, даже когда вы впали у него в немилость, вы не посмеете изменить Франции! Вы не посмеете, единомышленник попа Талейрана, сдать Париж принцам, которые никогда не перестанут видеть в вас одного из палачей их брата! Даже если бы они и забыли это на минуту, дочь Людовика XVI на коленях с плачем напомнит им об этом. И чем дороже они заплатят вам за возвращение на трон всякими милостями и высокими должностями, тем страшнее: они вскоре заставят вас искупить их собственную слабость. Берегитесь же, как бы, несмотря на вашу дружбу с Веллингтоном, не пришлось вам потом позавидовать участи Карно, над доблестями которого вы так смеялись. Пусть его изгоняют, он может быть уверен, что повсюду встретит сочувствие великодушных сердец. Но подумайте, господин герцог, когда будет изгнан Фуше, продавший императора, нацию и ее представителей, когда этот Фуше будет вне Франции, то где же он сможет показаться, не напомнив каждому того, что сам Робеспьер называл его кровавым извергом? И разве, увидев его, не вспомнят слов Наполеона: «Вот человек, который всюду запускал свои грязные лапы». Умереть в изгнании и умереть в позоре, герцог, это страшнее мучительной пытки. Предайте нас, и вы испытаете и то и другое».

Фуше, бледный от сдерживаемого гнева, хотел было скорчить презрительную мину, но мог пробормотать только несколько ничего не значащих слов, которые он закончил чем-то вроде сентенции, усвоенной впоследствии его наемными хвалителями и послужившей им для смягчения его преступлений:

— Я никогда не изменял ни своим друзьям, ни своим убеждениям.

Как будто подобный человек мог иметь каких-нибудь друзей и какие-нибудь убеждения! Увидев бесполезность предпринятого ими шага, трое депутатов вышли, охваченные негодованием»{835}.

Тогда же слишком поздно спохватившийся Карно в гневе задает Фуше вопрос: «Куда же мне теперь идти, предатель?» и слышит в ответ презрительное: «Куда тебе угодно, дурак»{836}. Виртуоз по части интриг, грязных политических плутней, надежно скрытый от любопытных взоров своей серенькой внешностью и таинственностью шпионских занятий, Фуше впервые оказался у всех на виду, возглавив Временное правительство. Впечатление было шокирующим. Даже самые злобные враги не смогли бы услужить Фуше больше, чем это сделал он сам, будучи президентом «комиссии пяти» в июне-июле 1815 года.

Фуше уверен в том, что он полностью контролирует ситуацию. Своей приятельнице Дельфине де Кюстин он пишет в эти дни: «Вам нечего бояться… Положитесь на меня — хотя мне и придется противостоять буре в одиночестве… Доверьтесь моему мужеству»{837}.

Каковы все же были реальные плоды «президентства» Жозефа Фуше?

Герцог Отрантский добился в стане союзников перемирия, а у Людовика XVIII — гарантий: отказа от репрессий и обещания реформ. На многих страницах своих мемуаров Фуше описывает свою деятельность в качестве «либерального» президента либерального Временного правительства{838}. Эти страницы заполнены мелочными и малоинтересными деталями. Фактически, что бы ни говорил Фуше, речь шла о капитуляции, и вся эта борьба за призрачные гарантии способна была лишь ненадолго отсрочить неизбежный финал.

8 июля 1815 года в Сен-Клу делегаты Временного правительства подписывают капитуляцию с Веллингтоном и маршалом Блюхером.

По настоянию Фуше «неприличное» слово капитуляция заменяют более пристойным — конвенция{839}. Один из пунктов конвенции, который, разумеется, не вносится ни в какие документы — это сохранение за Фуше поста министра полиции. Во время одной из встреч Фуше с Веллингтоном Фуше заводит речь о всеобщей амнистии. Находившийся там же Талейран говорит герцогу Отрантскому на это следующее: «Король представит вам полную и совершенную амнистию» и добавляет: «В то же время он предлагает вам министерство полиции. Вы его принимаете?» — «Да»{840}.

Как и надлежало верноподданному, герцог Отрантский отправился представиться прибывшему, наконец, в Сен-Дени королю. Эта историческая встреча могла бы кануть в Лету, по счастью, этого не произошло и история обрела еще один, поистине шекспировский сюжет.

Одновременно с Фуше и старинное аббатство, служившее усыпальницей многих поколений французских монархов, явился Шатобриан. «Вначале я вошел в церковь, — вспоминал знаменитый автор «Рене», — стена, смежная с монастырем, разрушилась; древний храм освещала одна-единственная лампада. Я вознес молитву у входа в подземелье, куда на моих глазах опустили прах Людовика XVI; сердце мое, полное тревоги за будущее, исполнилось глубокой благочестивой печалью, какой я, пожалуй, не испытывал никогда в жизни. Перед покоями короля никого не было; я сел в углу и стал ждать. Внезапно дверь отворилась, и в комнату безмолвно вошли порок об руку со злодеянием — господин де Талейран об руку с господином Фуше; адское видение медленно проплыло мимо меня и скрылось в кабинете короля. Фуше спешил поклясться своему повелителю, что будет служить ему верой и правдой; верноподданный цареубийца, преклонив колена, жал рукой, приблизившей смерть Людовика XVI, руку брата короля-мученика; клятву скреплял епископ-расстрига»{841}.

Беседуя с Людовиком XVIII, Фуше, по его словам, пытался побудить короля не распускать палаты, принять трехцветную кокарду в качестве национального символа и расформировать королевскую гвардию. «Одним словом, — пишет Фуше, — я хотел увидеть Людовика XVIII во главе… революции, и, таким образом, содействовать закреплению ее результатов»{842}. Фантастическое намерение, если оно, конечно, в самом деле существовало, остается мечтой… Все предложения Фуше, рассматривавшиеся в королевском совете, были отвергнуты, в то время как сам король заявил, что скорее вернется в Гартвелл[99], чем согласится их принять{843}.

Рассуждая о роли, сыгранной Фуше во время «Ста дней», Рэй Кабберли, специально исследовавший этот вопрос, замечает: Фуше, по всей вероятности, был архитектором реставрации, но он не был ее причиной: причина заключалась в силе обстоятельств. Все, что сделал Фуше, — это то, что он попытался найти наилучший выход из скверной ситуации{844}. Что же, в каких-то деталях Кабберли, возможно, и прав; можно спорить с ним, можно согласиться с его мнением. Но важно другое — признание того несомненного факта, что герцог Отрантский пытался определить судьбу страны, исходя из своих личных интересов. Жюль Мишле как-то сказал: «Люди жертвуют собою лишь ради того, что считают беспредельно великим. Для жертвы нужен алтарь, нужно божество…». Таким божеством для Фуше был… он сам. «Фуше во всем действовал только для себя»{845}. Себе в жертву он приносил Францию, свое Отечество, подчиняя все единственной цели — ничего не потерять лично.