Неприличная легкость, с которой его светлость господин Жозеф Фуше среди бела дня дурачит явившихся за ним полицейских, уже при его жизни вызывала большие сомнения в серьезности намерений правительства на этот счет. Не склонный к эмоциям Тибодо прямо высказал предположение о том, что, возможно, этот «арест» был не чем иным, как «розыгрышем»{750}. Но, так или иначе, Фуше избежал то ли мнимого, то ли подлинного ареста. А через 2 дня Бурбоны сами принуждены спасаться бегством из Парижа. На следующий день, пишет Фуше, Наполеон вновь водворился в Тюильри, окруженный своими сторонниками, проявлявшими чувства самой буйной радости{751}.

Вечер 20 марта 1815 г. Перед Тюильри стоит огромная толпа. Однако среди публики, заполнившей площадь перед дворцом, нет людей, в которых Наполеон нуждается в тот момент больше всего. Куда-то исчезли старые ветераны Конвента, нет и близко многих из тех, кого он сделал герцогами, графами, маршалами Франции. «Причиной этого была, — загадочно сообщает герцогиня д’Абрантес, — тайная работа сообщества… которым руководил Фуше. Оно смущало умы в Париже»{752}. В многочисленной толпе верноподданных нет и самого герцога Отрантского. Фуше не торопится на поклон к императору. Он уверен, что о нем вспомнят, что без него Наполеону не обойтись. Фуше прав. Не успевает император обосноваться в Тюильри, как герцог Отрантский приглашается во дворец. Наполеон — сама предупредительность. «Итак, они хотели похитить вас, — говорит он Фуше, — для того, чтобы вы не смогли сослужить службу своей стране?.. время — трудное, но ваше мужество, точно так же, как и мое, способно преодолеть сложности. Примите вновь должность министра полиции»{753}. «Верный» Фуше «лезет из кожи вон», чтобы доказать свою преданность императору. «Из всех министров Наполеона, — замечает Флери де Шабулон, — герцог Отрантский был тем, кто… расточал (ему) больше, чем кто бы то ни было, уверений в преданности и верности»{754}. Герцог Отрантский поздравляет императора с благополучным прибытием в Париж. Он сообщает, что «испытывал беспокойство» при мысли о трудностях, с которыми предстояло столкнуться Наполеону в его предприятии… Поэтому он, Фуше, организовал марш войск на Париж, принудивший короля бежать из столицы. «Если бы возникли какие-либо препятствия, — «доверительно» сообщает Фуше императору, — в мои намерения входило отправиться навстречу вашему величеству»{755}. Трогательное доказательство «верности». Наполеон не верит ни единому слову Фуше. Фуше не верит ни единому слову императора, но в данный момент они не могут существовать друг без друга. Фуше не может обойтись без хозяина, Наполеон — без подданного. Император для Фуше — человек, способный дать ему власть, а «страсть к управлению», отмеченная у него Барером, — одна из самых сильных страстей герцога Отрантского. Для Наполеона Фуше — человек, наделенный бесспорными административными талантами и, кроме того, — «республиканец», вполне соответствующий новой официальной вывеске режима — вывеске либеральной империи. Император усиленно заигрывает с людьми, известными своими демократическими взглядами. «Он (Наполеон), — пишет королева Гортензия, — окружил себя почти исключительно либералами и даже пытался привлечь на свою сторону республиканцев. Эти две категории граждан были самыми многочисленными и деятельными политическими группировками… в наибольшей степени способными поддержать его тогда, когда их интересы совпадают с его собственными»{756}. Но на самом деле Наполеон столь же чужд либерализму, как Фуше — преданности республиканским идеалам. Деспотические наклонности Наполеона не покидают его и во время «Ста дней». В доверительном разговоре со своим агентом Гайяром уже на следующий день после прибытия императора (21 марта) Фуше сказал: «Наполеон, далекий от того, чтобы распрощаться со своим честолюбием… возвратился с самыми фантастическими идеями господства и расширения своей власти»{757}. Император, по словам Фуше, «вернулся большим деспотом, чем когда-либо. Он не говорит ни о чем, кроме как о мести, о военных трибуналах для наказания изменников»{758}.

Г-н герцог Отрантский вновь занимает кабинет в особняке на набережной Малаке. «Общественное мнение полностью на стороне Фуше. Патриоты… считают его защитником Революции, бонапартисты находят в нем ценного помощника, роялисты также надеются разыграть (с его помощью) неплохую партию»{759}. Став министром полиции в четвертый раз, Фуше занимается улучшением работы своего ведомства. Он привлекает к службе в министерстве полиции большинство своих прежних сотрудников, вербует новых агентов, возлагает обязанности генеральных инспекторов на двух опытных полицейских — Паскье и Фудра. Декретом от 28 марта 1815 г. территория Франции подразделяется на 7 полицейских округов. Во главе каждого округа поставлен полицейский лейтенант, прямо ответственный за положение дел в своем округе перед министром полиции{760}. Укрепление и без того мощного полицейского аппарата, ко всеобщему удивлению, не сопровождается какими-либо широкими репрессиями. В течение тех «ста дней», что Фуше в очередной раз был министром полиции Наполеона, во всей Франции было арестовано всего лишь 112 человек, причем ни один из них не был осужден на смертную казнь или казнен. Объясняя причину столь похвальной воздержанности министерства полиции, Фуше говорит Бенжамену Констану: «Суровые меры, неспособные сломить сопротивление, порождают новое сопротивление и придают ему новую силу»{761}. Министр полиции повсюду проповедует умеренность и либеральную политику. В специальном циркуляре, направленном префектам департаментов в конце марта 1815 г., Фуше советует им «не расширять надзор за пределы, требуемые общественной и личной безопасностью… Мы должны отказаться от заблуждений полиции нападения… Нам следует пребывать в рамках либеральной… полиции, той полиции наблюдения, которая… всегда покровительствует счастью людей, работе промышленности, всеобщему миру»{762}. Декларация герцога Отрантского о всеобщем мире и счастье людей поразительно напоминают язык прокламаций гражданина Жозефа Фуше — представителя народа в департаменте Ньевр. Хамелеон в очередной раз сменил окраску.

Попытки некоторых современных зарубежных историков представить либерализм Фуше как проявление его республиканизма и чуть ли не как борьбу против деспотизма Наполеона{763} не выдерживают критики. Либерализм, под знаком которого проходило все стодневное возвращение Наполеона к власти, был силен тем, что за ним стояло общественное мнение и весьма влиятельные буржуазные круги Франции. Понимая это, Фуше играл роль либерала, не будучи им ни по своим убеждениям, ни по своим наклонностям. Кстати, огромную популярность либеральных лозунгов отлично сознавал сам Наполеон, официально провозгласивший свой реставрированный режим «либеральным» и издавший 23 апреля 1815 г. так называемый «Дополнительный акт» к конституции империи. Этот документ явился своего рода компромиссом между прежним авторитарным наполеоновским режимом и режимом конституционным. По существу, это была новая конституция, установившая буржуазно-либеральную империю во Франции.

Куцая имперская конституция 1815-го года, презрительно нареченная Бенжаменкой[95], не вызвала восторгов в обществе. Как свидетельствует Флери де Шабулон: «Этот дополнительный акт совсем не отвечал всеобщим ожиданиям»{764}. Проведенный по нему плебесцит «не дал полутора миллионов «да» — менее половины того числа, которым была утверждена империя…. никто не верил в превращение Цезаря в Цинцинната»{765}. Впрочем, того, прежнего Цезаря уже нет. Крах империи в 1814 году, первое отречение, отступничество и предательство друзей и соратников, — все это не прошло для Наполеона бесследно. Что-то дрогнуло и надломилось в этом несокрушимом человеке. Меневаль, вспоминая о своем первом разговоре с императором в мае 1815 года, пишет следующее: «Он (Наполеон) сказал мне, что все… случившееся не может… его удивить и что все это было предопределено… он понял, что может рассчитывать лишь на мужество и патриотизм нации, а также на свой меч. «Что же до остального, — добавил он с грустной улыбкой: — Бог — велик и милостив». Все его слова, — продолжает Меневаль, — были отмечены какой-то спокойной грустью и самоотрешенностью, которые произвели на меня большое впечатление…»{766}.

24 марта особым декретом была отменена ненавистная всем цензура[96]. «Свобода слова (во Франции) в период Ста Дней, — замечает по этому поводу Рэй Кабберли, — была большей чем где-либо еще в Европе, за исключением одной лишь Англии»{767}. По инициативе министра полиции с 1 мая 1815 г. начинает издаваться газета «Independant». Она была враждебна Бурбонам, прежнему императорскому деспотизму и призывала к снисходительности по отношению к побежденным. В политической области газета ратовала за избрание новой Палаты депутатов из числа бывших членов Конвента, как своеобразной гарантии против возврата деспотизма. Издателем газеты стал Гемон — член революционного трибунала, осудившего в свое время на смертную казнь королеву Марию Антуанетту{768}.

Впрочем, либеральные жесты императора не производят желаемого впечатления на охваченную политическими страстями страну. Как и во времена Конвента, на северо-западе и юге Франции поднимается мутная волна роялистского движения, грозящая перерасти в гражданскую войну. Герцог Бурбонский и генерал д’Отишан пытаются разжечь старинную ненависть белых (роялистов) к синим (так назывались республиканские войска, усмирявшие Вандею в эпоху революции). Спешно формируются отряды шуанов{769}. Наполеон поручает министру полиции «умиротворить» Вандею. В его письме к Фуше от 15 мая 1815 г., где он приказывает ему издать прокламацию, обращенную к жителям западных департаментов и выдержанную в примирительном духе, есть такие слова: «Переговорите также с вожаками (шуанов), все они вам известны…»{770}.

Через два дня (18 мая) Наполеон требует у Фуше арестовать в Тулузе, Монпелье, Монтобане и других местах лиц, подозреваемых в стремлении восстановить Бурбонов и развязать в стране гражданскую войну{771}. Фуше удается приостановить развитие движения сторонников монархии в западных департаментах Франции. Методы, которыми было достигнуто соглашение с роялистскими «генералами», Фуше с гордостью описал в своих мемуарах: «Я легко убедил кое-каких идиотов из роялистской партии, — вспоминал Фуше, — …что эта война нескольких фанатиков — несвоевременна… что великий вопрос (государственного устройства Франции) может быть решен не внутри страны, а на ее границах. Я немедленно направил трех эмиссаров: Маларти, Флавиньи, Лаберодьера, снабженных (соответствующими) инструкциями и распоряжениями переговорить… с вожаками общественного недовольства… Вскоре все было устроено… после нескольких стычек… в решающий момент, Вандея была приведена к повиновению и успокоена»{772}.