— Одно названье, что живой, — бормотал дед Осип, — давно на покой пора.

На покой! Андрею Тимофеевичу стало не по себе от этих слов. Осип, Осип… Ведь каким крепким и ловким был парнем. А теперь? Глаза выцвели, кожа стала желтой и сморщенной, как улежалая груша.

— Ося, не узнал меня?

На секунду сосредоточились мутные зрачки, слабый интерес скользнул по дряхлому лицу.

— Чево не узнал — узнал. Слыхал, что на похороны приехал…

Невозможно было разбудить у деда Осипа хоть одно живое воспоминание об их мальчишестве, об учебе в приходской школе. Глубоким сном уже покоилась вся прожитая жизнь, никакая встреча не могла согреть душу старика.

У Андрея Тимофеевича повлажнели глаза. Для непринужденности он расстегнулся, присел на ящик, накрытый тряпьем.

— Ося, рассказал бы что-нибудь.

Старик приподнял дрожащую голову, понатужился, пошевелил бескровными губами:

— О чем говорить-то?..

— Про отца моего, покойника, скажи. Вы ведь с ним в последние годы вместе были.

Старик долго собирался с мыслями. Откашлялся, прохрипел нутром:

— Правильный мужик был Тимофей…

— Ничего он не говорил обо мне?

На лице деда Осипа можно было заметить легкую усмешку:

— Не-е… не говорил. Что говорить, разного полета птицы…

Андрей Тимофеевич сник, глаза его стали суше, настроение, с которым он шел сюда, исчезло, сменилось обидой, болью. Ему уже не хотелось сидеть с Осипом и умиляться воспоминаниями детства. Еще раз поглядел на своего бывшего товарища: «Эх, Осип, Осип, не так я думал с тобой встретиться».

— Прощай, — сказал он равнодушно и поднялся.

На лугу бабы ворошили сено. Так же, как в детстве, кричали грачи над вербами, пахло болотом и свежим торфом, до тошноты был напоен воздух запахами свежескошенной травы.

Андрей Тимофеевич поздоровался с бабами и прошел мимо.

— Гордость-то, прямо как у министра, — сказала ему вслед худенькая востроносая бабенка, обидевшись, наверное, что он не остановился и не поговорил.

— А чего ж ему не гордиться, — подхватила другая, — небось, тыщи полторы получает…

Третья махнула рукой:

— Тыщи получает, а отца забыл.

— А кто их, родителей, вспоминает, особенно под старость?

— Поглядим, как нас вспоминать будут.

— Навспоминают.

Андрей Тимофеевич перешел речку по мостику и поднялся на пригорок. Отсюда открывался вид на село. Новые кирпичные дома с телеантеннами над белыми шиферными крышами, клуб, магазин с широким застекленным фасадом, медпункт, правление колхоза — все новое, непривычное, чужое ему. Андрей Тимофеевич смотрел на все это глазами постороннего человека. Без него создавался и вырастал колхоз, без него обновлялось село, снимались урожаи, встречались праздники. Он не видел этих изменений и был равнодушен к ним.

Родина мнилась ему в тех далеких запахах ранней весны, первого снега, распаханной свежей земли и долгих печальных песен во время сенокоса. Со смертью отца оборвалась теперь и эта нить. Вот так и уходит из-под ног жизнь. Не успеешь оглянуться, как ничего уже не остается в душе, кроме ожидания смерти.

Андрей Тимофеевич рвал душистый чебрец, подсохшие зонтики кашки и купыря и, как в детстве, весь был во власти запахов. Почти всю жизнь он провел в городе, а вот остались они, эти запахи, и только чуть тронь, напомни, как тотчас встает перед глазами далекое, безвозвратно ушедшее время…

К хатенке отца Андрей Тимофеевич вернулся вечером. Во дворе стояли столы — человек пятнадцать стариков и старух поминали покойника. Особенно неприятно поразило Андрея Тимофеевича то, что с ними сидел его шофер Володька. Видно было, что он уже выпил и теперь охотно поддерживал разговор за столом.

У Андрея Тимофеевича вдруг пропало желание, пришедшее еще утром, разыскать здесь свою двоюродную тетку (которую он плохо помнил в лицо) и остаться у нее ночевать. Ему захотелось как можно быстрее уехать, вздохнуть свободно, обдумать все как следует одному.

Краснея при мысли, что ему придется окликнуть Володьку, а его увидят и начнут приглашать к столу, Андрей Тимофеевич постоял минуту в нерешительности и пошел к машине. Он резко хлопнул дверцей и, чувствуя, как кровь приливает к лицу, несколько раз резко нажал сигнал. Ему казалось, что сейчас машину окружат старики и старухи и начнут укорять его в неблагодарности к отцу. Но этого не произошло, подбежал только Володька.

Андрей Тимофеевич, не давая ему вступить в объяснения, коротко приказал: