Они шли по пустому городу, было чуть-чуть за полночь. Со стороны трудно было сказать, кто кого ведет. На пустынный автовокзал медленно вкатывался светящийся параллелепипед автобуса. Андреа вынула из кармана пачку сигарет, оторвала от нее крышку с номером телефона и, прежде чем зайти в автобус, протянула ее Матею.

— Напиши мне завтра что-нибудь приятное, — попросила она.

Матей сжал в кулаке картонку с телефонным номером, как будто это был драгоценный камень. Двери, шипя, закрылись, и автобус, полный спящих людей, с грохотом скрылся в темноте.

В поезд вошла девушка. Собственно, не то чтобы девушка — наверное, ей было около тридцати. Но что-то в ее облике, в ее манере держаться, вопреки очертаниям тела, оставалось девчачьим. Вокруг глаз — мелкие морщинки, но не от возраста, а от смеха. Девушка явно любила смеяться и смеялась много, в ней вообще угадывалось что-то истеричное. В жестах сквозила неразборчивость, нетерпеливость, даже грубость. Всё в ней было горючим. Каждое движение могло обернуться взрывом. Почему-то я возненавидел ее с той самой минуты, как она появилась в купе.

Войдя, девушка указала рукой на сумку, занимавшую сиденье, и, хотя свободных мест в поезде было много, попросила пожилую женщину, сидевшую у окна, сумку убрать. Девушка стояла посреди купе и с какой-то нервозностью, в которой читалась агрессия, показывала на сиденье и добивалась соблюдения самого смешного из всех существующих прав — права пассажира на свое место. Зачем это ей понадобилось? Естественно, она сразу же привлекла внимание. Вокруг нас, троих пассажиров в купе, вдруг воцарилась почти осязаемая духота. В поведении девушки не было ничего преднамеренного. Просто привычка, то, что укоренилось с детства, жизненная стратегия, которая укреплялась с каждым новым поступком, животный способ мгновенно обратить на себя взгляды других. Эгоистическая алхимия, с помощью которой девушка научилась любой ценой и в любом обществе привлекать к себе внимание.

Пожилая женщина освободила место: вздернув бровь, она переставила сумку на сиденье перед собой. Я тут же почувствовал, что молча и непроизвольно становлюсь на ее сторону, против этой самоуверенной девушки. Исподволь я следил за тем, как девушка снимает пальто, садится, забрасывает ногу на ногу, как нервно откидывает со лба челку, складывает руки между колен. Все в ней казалось кричащим: челка, нога, руки, — а когда она не двигалась, кричащей была ее неподвижность. Я все так же тайком наблюдал за девушкой: она просто сидела. Что-то в ее лице, в осанке повергало меня чуть ли не в ярость. Мне в жизни еще не доводилось злиться по такому пустяковому поводу. Я знал: достаточно одного слова, достаточно ей заговорить со мной, и я вряд ли смогу сдержаться. Бесцеремонность, которую она источала, заполнила весь вагон — терпкий дух упрямства, вздорности. У девушки дрожали пальцы. Рука ее отъезжала от тела, как будто по рельсам, — выбросить бумажную салфетку, выключить отопление. Потом девушка достала журнал и принялась рассеянно его листать.

Я с удивлением осознал, что мне неумолимо хочется переспать с ней, и тут же ощутил прилив возбуждения. И страшно на себя разозлился. Все произошло так быстро, что я не знал, куда деваться. Мне стало стыдно, и тут она наклонилась ко мне.

— Хотите журнал? — спросила девушка, а я смотрел на нее, остолбенев.

Я разглядел черты ее лица, в них был сильный славянский аккорд, как, впрочем, и во всем ее теле. Длинная коса, обвивая шею, падала на плечо и левую грудь.

— Я уже не буду читать, если хотите, берите, — сказала она, протягивая мне журнал.

Кровь, вопреки воле, хлынула мне к лицу. Я не знал, куда спрятать глаза. Солнце по имени solar plexus — мишень, вокруг которой сияли лучи ребер, — пылало у девушки под грудями, окаймленными черным кружевом и выпиравшими из глубокого выреза.

От замешательства я что-то пробормотал, поблагодарил ее и взял журнал. Девушка больше не обращала на меня внимания, она вытащила телефон и принялась быстро что-то в нем набирать, А я сидел с ее журналом в руке, словно поджав хвост. Неизвестно откуда возникло чувство, что, взяв журнал, я утратил нечто важное. Я взглянул на женщину у окна, но та якобы любовалась пейзажем. Конечно, кое-что девушка у меня забрала. Забрала мою злость. Или, по крайней мере, протянула между нами невидимую нить, вдоль которой исподтишка скользил к ней мой взгляд. Теперь, когда я получил от нее этот журнал (кстати, сам его иногда покупаю), нужно было оставаться полным идиотом, чтобы и дальше (пусть и про себя) ее ненавидеть. Континенты в поезде вопреки моей воле пришли в движение, заговор с женщиной у окна дал серьезную трещину. Я чувствовал, что склоняюсь на сторону девушки. Но мне туда совсем не хотелось. Там под тридцатилетней кожей сиял solar plexus, а над ним, как две горки отварного риса, вызывающе лежали белые груди.

Купе пополнилось новыми пассажирами. Родители с ребенком. Все трое не могли отдышаться.

— Меня чуть кондрашка не хватила, — произнес отец, вытирая взмокший лоб.

Поезд заскрежетал и тронулся с места.

— Что такое кондрашка? — спросил ребенок.

— Кондрашка — это такой лесной зверь, — ответила девушка с улыбкой, не отрывая глаз от телефона. С улыбкой настолько неуловимой, что почти не было. Все тут же повернулись к девушке. Мальчик вытаращил глаза и задумчиво покивал головой.

Мы поехали дальше.

За окном поле, река, лес. В купе — челка, нога, рука и вот теперь кондрашка. Родители изумленно взирали на покачивающуюся ногу, сама же девушка давно перестала замечать что-либо, кроме своего телефона. Ребенок смотрел в окно, в голове у него наверняка сидела кондрашка, и родители, как-то вдруг ослабев, были не в силах выгнать ее оттуда. Неловкое молчание. Девушка все так же качала ногой. Сначала это явно раздражало мать, но потом она успокоилась, и раздражение, словно инфекция, передалось отцу.