Вдруг стало заметно, что нарочиты не только движения девушки, но и всех остальных, находящихся в купе. Отец семейства за чем-то потянулся, и в этом действии неожиданно промелькнула агрессия. Он потянулся куда-то, будто от злости. Наблюдая за ним, я вдруг покрылся холодным потом, словно увидев себя в зеркале. Я как будто смотрел на себя меньше получаса назад, когда еще был волен ненавидеть эту девушку, испытывать то чувство, которое сейчас уже не мог себе позволить. Папаша тут же встал мне поперек горла. Представив себе, что еще недавно и я мог совершать такие движения, настолько явно утратить контроль над собственным телом, я наполнился отвращением ко всему, что делал этот человек. Он даже начал легонько барабанить пальцами по столику, но довольно быстро перестал. Очень скоро он будто бы вспомнил о чем-то, вновь застучал пальцами, и в этом стуке слышалась идиотская ненависть.

Тут девушка отложила телефон и вытащила пакетик с желейными конфетами. Желатиновыми червячками. Она ела их одного за другим. Отец семейства тайком поглядывал, как девушка жует, и в нем творилось что-то необъяснимое. Он совершенно раздвоился. Я искоса наблюдал за ним, за его тайным подглядыванием и за той злостью, которая была мне так знакома и которая проявлялась у него возле губ, в микроскопических судорогах краешков рта. Больше никто ничего не замечал, ребенок даже завел какую-то песенку. Но девушка загадочным образом пробралась и туда: шел там охотничек лесочком, но в лесочке том сидела кондрашка и хитро подмигивала сквозь кусточки.

А потом случилось то, чего я подсознательно ожидал, но все равно чуть не перестал дышать. Девушка наклонилась к отцу и простодушно спросила:

— Будете? — и протянула к нему пакетик с конфетами.

Не к ребенку, не к матери, а к отцу. Тот сразу побагровел и опустил глаза. Ясно: прямо перед ним — этот парализующий solar plexus, кружева и коса, покоящаяся на левой груди. И вместо того, чтобы ответить, он взял желейного червячка и съел его. Положил в рот, пожевал и сглотнул. Это было ужасно. Отец жевал и краснел. Он попался в ловушку. Не знал, куда спрятать глаза. Перед ним — тридцатилетняя грудная клетка, на ней две груди. Вся недавняя агрессия помимо его собственной воли превращалась в страсть, подвергшись неумолимой эротической гравитации. Отец быстро перевел взгляд на окно, старательно делая вид, что любуется пейзажем.

Но треск, с которым в поезде сходились и расходились континенты, услышала мать. Она взглянула на мужа: тот мыслями витал где-то далеко, только время от времени пожевывал остаток конфеты, а по лицу его волнами, набегающими в ритме сердца, разливался румянец. Мать взглянула на девушку: та снова писала что-то в телефоне, не обращая ни на что другое внимания. По лицу матери пробежала тень — слабое колебание почвы при сейсмическом толчке, не фиксируемом по шкале Рихтера. Когда разве что звякнули бокалы в серванте, но все (ложки замерли на полпути ко рту, от тарелок поднимается пар, звери в лесу подняли головы, птицы на деревьях затихли) вдруг вспомнили, что где-то глубоко, там, внизу, в темноте, под многотонными пластами и залежами, есть ядро, пышущее миллиардом градусов Цельсия. Мать отсутствующим взглядом смотрела на ядро в груди девушки и обливалась жаром. Способен ли он на это? Имеет ли на это право? Ведь рядом с ним сидит его ребенок… Но сейсмический толчок заканчивается, ложки продолжают свой путь ко рту, а за окном вновь срывается с места на секунду замерший от страха мир. Мы едем дальше, за окном бежит пейзаж, а незаметная тень соскальзывает с лица матери, сжимается, словно медуза, и уплывает прочь. И все-таки, когда вечером будут убирать посуду, выяснится, что один из бокалов в серванте, тот, который стоит в глубине, тот, которым никогда не пользуются, треснул. И останется треснутым навсегда. Где-то там поселилась тоска. И иногда оттуда, когда никто не ждет, вечерами, когда издалека доносится дай собак, а из сада детские голоса, когда в лесу смеркается, а по синему небу плывут причудливые клочки облаков, — в такие минуты тоска внезапно будет наполнять их жизни.

Поезд замедлил ход. Девушка встала и, ни на кого не посмотрев, попрощалась и вышла из купе. Исчезла, нам всем разом словно вырвали зуб. Пустое сиденье, оставшееся после нее, вдруг засветилось. Каждый по очереди искоса взглянул на него. Поезд снова тронулся, и я почувствовал головокружение. Ребенок вертел в голове, словно неперевариваемый кусок, «кондрашку», отец — свою страсть, мать — тоску. А женщина у окна, та, с которой все началось, которая все это время молчала и безучастно смотрела в окно, вдруг, словно несмелый дирижер последующих дней, недель и лет, принялась легонько покачивать ногой.

За окном лежал чужой город, Ленка плескалась в душе, Петр одевался. Он застегнул рубашку и развернул карту, взятую на стойке администратора. Блуждая глазами по улицам с непонятными названиями, Петр услышал крик, донесшийся со двора многоэтажки. Он высунулся из окна: летний вечер, далеко внизу несколько деревьев, под их кронами детская площадка. Орал какой-то ребенок. Ничего особенного. Разве что орал он на иностранном языке — препирался по-французски со своим отцом. Классическая истерика: ребенок надрывно чего-то требовал. Его будто заело, он непрерывно повторял одно-единственное слово, пока оно не затерлось окончательно — Петр по-французски не понимал, но слово это все равно уже лишилось смысла на любом языке. Остался только звук. Биологический вопль. Звенящая, напряженная докрасна струна голосовых связок. Ребенок кричал, пытаясь пересилить отца, а тот отвечал спокойным и безучастным голосом, чем доводил мальчика до исступления.

Петр вспомнил игру, в которую играл в детстве. Когда ему не хотелось думать, он что-нибудь про себя механически повторял. Смотрел на небо, говорил «небо» и повторял это слово, пока оно не утрачивало полностью смысл и всякую связь с бескрайней синевой, простиравшейся перед глазами. Оставалось просто касание нёба языком, смыкание губ, при котором воздух выходил изо рта. Магия испарялась, губы по-жабьи аплодировали, и бесконечная синяя высь становилась опять неназванной и недосягаемой. Потом слово внутри него вновь понемногу заживало, но не сразу. Некоторое время он боялся ступать на него всем весом.

В детстве, вспоминал Петр, так просто было добраться до пустоты, обитающей за словами. Так просто было остановить или стереть смысл вещей. В детстве ты находишься в одном маленьком шаге от ничто. Названия еще не прилипли к вещам, не держались еще так плотно. Это потом они задеревенели и проросли насквозь: мир, завернутый во влажные молочные слова, будто бы тоже прошел сквозь плавильную печь взросления и стал компактным. В реальности, куда Петр постепенно врос, все слова что-то означали, и некоторые названия было очень непросто обезоружить. Они упорно выражали какой-то смысл и отказывались с ним расставаться.