– Тебе придется отрабатывать свое поведение!

Я поплыл, все казалось нереальным. Лицо Новенькой, безукоризненное и такое взрослое и серьезное в полутьме, казалось мистической луной в темных тучах сна. Мои вытаращенные глаза словно говорили: "Как же мне отработать мое поведение, госпожа директор?"

Она повернула мою голову лицом вверх, с чувством плюнула в приоткрытый рот, склонилась к уху и прошептала, смакуя каждое слово, словно слизывала крем с торта:

– С этих пор каждый день на большой перемене ты будешь приходить ко мне в кабинет и…

Из коридора донеслись шаги.

– Там кто-то есть? – раздался голос охранника. – Евгения Дмитриевна, это вы?

Мы вскочили – я с колен, она с кресла – и заозирались в поисках укрытия. Не сговариваясь ломанулись в шкаф. Внутри висел только плащ и блузка, но шкаф был узкий, и мы прижались друг к другу плотно и потно. Я ощущал ее твердые ключицы и мягкую грудь, слышал, как стучит ее сердце. Мои джинсы топорщились снизу и упирались ей в живот. Казалось, если мое возбуждение не схлынет, то стенки шкафа не выдержат и разлетятся в стороны! Новенькая ерзала и пыхтела, обжигала горячим дыханием.

Щелкнула ручка входной двери, и мы застыли не дыша. Охранник прошел в кабинет, включил свет. Было слышно, как он переминается с ноги на ногу.

– Хм, может, принтер проснулся? – сказал он. – Чертовщина какая-то с техникой. Да еще дверь эта дура забыла запереть…

Новенькой вдруг стало смешно. Когда смеяться нельзя, смех так и прет наружу, словно газировка из встряхнутой бутылки. Я так однажды с урока английского вылетел, тщетно зажимая себе рот и нос, а ведь шутка соседа даже не была смешной! Новенькую раздувало от смеха, а охранник все не уходил, словно ждал нашего оглушительного фиаско.

Я кое-как нашарил мобильник, экранчик осветил лицо Новенькой: красная, смешанные с тушью слезы текут черными ручьями… Я лихорадочно листал телефонную книгу.

Нашел!

Я нажал кнопку вызова. Где-то в глубине школы зазвонил телефон на вахте. Охранник, окончательно решивший, что его враг – гремлины, вселившиеся в технику, выругался и ушел.

Мы вывалились из шкафа мятые, потные и счастливые.

– Ты гений! – с трудом сдерживая возглас сказала Новенькая, сжала мое лицо в ладонях и яростно поцеловала в губы.

С размазанной тушью она была вылитой Жанетт Воерман. Я сказал об этом, и Новенькая не только оказалось в курсе, кто это, но и приняла сравнение как комплимент.

– А теперь убираемся, пока он не вернулся! – сказала она.

Вскоре мы скрылись в темном коридоре, словно рыбы, ушедшие на глубину. Безопасная тьма и раздолье!

Проходя мимо неприметного кабинета в углу, Новенькая остановилась и достала отмычки.

– Что там? – спросил я.

– Ты ни разу там не бывал?

Я покачал головой. Это был кабинет школьного психолога.

Мы залезли внутрь, и Новенькая, ориентируясь как дома, вытащила из шкафа коробку с кучей картонных папок.

– Это психологические характеристики учащихся, – пояснила она.

Палец побежал по алфавитному указателю, она извлекла особо пухлую папку со своей фамилией.

– Ого, – сказал я. – Как неожиданно.

Новенькая ткнула меня в бок и стала запихивать коробку обратно в шкаф.

– Ты что, хочешь забрать свою папку?

– Ну да.

– Лучше посмотри ее здесь и оставь на месте…

– Какой ты правильный! Фу!

– Не в этом дело. Если пропадет твое досье, то на тебя первую и подумают. Кроме того, из-за тебя достанется школьному психологу.

– Моя психика принадлежит мне! Значит, это мое. Не так ли?

– Звучит логично, но все-таки… – Я умолк. Как-то не планировал сегодня ничего красть.

Новенькая глянула на меня с разочарованием и вернулась к коробке, которая никак не хотела влезать на полку.

– Стой, – сказал я.

Новенькая развернулась ко мне, готовая драться за свою папку насмерть, словно это была часть ее личности, похищенная психологами и подвергнутая вивисекции.

– Возьмем всю коробку, – сказал я.

Она вытаращила глаза.

– Пусть я правильный в мелочах, но если дело идейное, то… понимаешь, все эти папки – это рамки, в которые пытаются нас загнать. Не только школьных психолог, а вообще все кому не лень. Поэтому давай сюда коробку. Свободу психам! Свободу личностям! Да здравствуйет индивидуализм!

– Вот это уже по-настоящему весело, – проговорила Новенькая.

– То ли еще будет!

Ушли мы так же, через окно.

***

Глубокой ночью на городской окраине я и Новенькая, словно американские бомжи из фильмов, стояли у металлической бочки, из которой вырывалось пламя. В ней горели похищенные психологические характеристики всех учеников школы. Новенькая куталась в джинсовку, которую я ей одолжил, и прижимала к груди свою папку. Я обнимал ее сзади, зарывшись лицом в волосы.