– А что?

– Стул гнилой, сломается, я упаду, сломаю шею, тебе придется меня хоронить или сдаваться милиции. Ты этого хочешь?

– Н-нет…

– Тогда встань спиной к стене и сложи руки в замок. У тебя-то ничего не сломается?

– Не сломается, – сказал я и покраснел.

Новенькая подошла ко мне вплотную и поставила ногу в мои ладони, одновременно взявшись за лестницу. В космических туманностях макияжа ее серо-голубые глаза казались мистическими звездами. Она распрямила ногу – передо мной пронеслись ее топик и белый живот, после чего клетчатая юбка оказалась так близко, что я смог разглядеть отдельные ниточки. В горле пересохло, я затаил дыхание. Она не торопилась подниматься выше и сказала:

– Закрой глаза.

– Конечно! – выпалил я и зажмурился.

Она шагнула выше, я ощутил каблук на своем плече, и вот она оказалась на лестнице. Я послушно стоял с закрытыми глазами.

– Заперто! – воскликнула она и выругалась. – Подай мне сумку.

– Но как я…

– А ну-ка!

Я открыл глаза, поднял с пола сумку и протянул наверх. Новенькая спустилась пониже и оглянулась через плечо – наши глаза встретились, после чего мой взгляд стотонной гирей потащило вниз. Я уставился на колокол юбки снизу и окаменел. Если бы мы были в аниме, то мое лицо показали бы на весь экран: глаза вытаращены, рот открыт, лоб в мелких капельках – и звук сдавленного вздоха! Новенькая вытащила сумку из моих скрюченных пальцев.

– Спасибо, – сказала она дрожащим от смеха голосом, и приступила к взлому.

Под юбкой от чулок оставались только тонкие лямочки, контрастирующие с нежной белизной кожи. У Новенькой изящная фигура и тонкие ноги, но в моем видении будто кто-то поднес огромную увеличительную линзу ей под юбку! Бедра чем выше, тем сочнее, а потом резко переходят в округлые холмы – я видел только их основание и сводящую с ума линию перехода, остальное скрывалось под загадочной темнотой, заставляя юбку топорщиться. Мой взгляд, не способный постичь все эти формы, скользил по ним снова и снова. В простых плавных линиях словно обнаружилось дополнительное измерение, и я заблудился в них, как в лабиринте! Мелькнула полоска розовых трусиков, стиснутая в теплой упругой тесноте. Я покраснел, но в следующую секунду вся моя кровь устремилась вниз – я охнул и согнулся, ощутив грубую ткань. От такого натиска и джинсы порвутся! А вдруг она увидит?! Эта мысль заставила меня снова покраснеть. Так и я стоял внизу – то краснея, то бледнея, словно мигающая лампочка.

– Ты ползешь? – донеслось сверху.

Вверху зиял открытый люк, Новенькая оглядывалась через плечо, взгляд был невинный. Ее нога медленно переместилась на очередную ступеньку. До меня дошло, насколько близко я окажусь, если залезу на лестницу. В голове пронеслись картинки всевозможных положений.

– Я потом… пожалуйста, – простонал я. Лицо мое было уже не красное и не белое, а полосатое, как карамельная тросточка.

– Ну ла-а-адно, – протянула она как будто разочарованно. Однако мне показалось, что именно такого эффекта она и добивалась. Женщины?!

Когда я полз наверх, то стал участником замечательной игры, суть которой сводилась к тому, чтобы уворачиваться от плевков. Мой возмущенно-укоризненный взгляд Новенькую совершенно не останавливал! Я вылез почти не оплеванный, но она заявила, что я проиграл: плевки нужно было ловить. "Ртом", – уточнила она и расхохоталась. Такая шутница!

На чердаке пахло древесиной и было не так пыльно, как можно ожидать. Видимо, мы забрались сюда первые, потому что здесь не было хлама и надписей. Не чердак даже, а довольно уютная мансарда. Сквозь прорехи в крыше падали лучи солнца – косые и яркие. Когда Новенькая проходила через них, ее белая кожа ослепительно вспыхивала.

Я не мог молчать. Казалось, тишина работает против меня, обнажая все мое пережитое смущение, так что я говорил и говорил. Обычно я способен на глубокие и последовательные рассуждения только на бумаге, но сейчас я будто зачитывал свои дневники, спрятанные в ящике стола, добавляя к тому же экспрессии и веселья. Говорил о жизни и ее смысле в контексте смерти, о человеке и поиске своего места в мире, важно припоминал обрывки цитат Ницше и Пелевина. Делясь своими соображениями, мы наперебой заканчивали мысли друг за другом, после чего замолкали и пожирали друг друга глазами.

Вдруг Новенькая притихла и посмотрела исподлобья. Глаза стали колкими, лицо окаменело. Я как раз договорил очередную хлесткую фразу – и опешил, услышав в ответ тишину. Она выглядела… злой. Я чем-то оскорбил ее?

Новенькая достала чупа-чупс и сунула в рот.

– А ответь-ка мне на вопрос, – сказала она невнятно.

– Спрашивай что угодно!

Мне казалось, что в этот момент я знаю ответы на все вопросы или хотя бы имею гениальное мнение. Она подошла поближе и спросила, посверкивая глазами:

– Что ты думаешь об этом?

Она задрала топик и открыла моему несчастному взору самую что ни на есть женскую грудь! Я открыл рот, но не для ответа, а чтобы застыть в шоке. Новенькая сунула мне в рот чупа-чупс. Я сглотнул вишневую сладость и забыл обо всем на свете. Не отрывая взгляда от груди, я с таким усердием отыгрывался на чупа-чупсе, что мог бы рассосать его секунд за пять!

– Где твое красноречие? – спросила Новенькая, пылая дикой улыбкой.

Холмы были небольшие, но уверенно очерченные по широким окружностям, а их навершия… Все формулировки в моем сознании бессильно рассыпались на отдельные слова: крупные, розовые, твердые, дерзкие, мармелад, рубины, вишни… И тут я сморозил нечто.