Мой палец зависает над значком этой сети, и я знаю, что мне не стоит открывать приложение. Я не готова смотреть в лицо реальности. Но я всё равно нажимаю на иконку, и лента уведомлений обновляется.

«Соболезнования в связи с вашей потерей», — пишет кто-то. Просматриваю уведомления: там есть сообщения с выражением сочувствия, а также сообщения, где меня отмечают в разговоре.

«Храбрая девушка. Оставайся сильной», — пишет кто-то.

И ещё одно сообщение прямо на моей страничке: «Как мать может бросить ребёнка ради мужа? Мне очень жаль. Ты заслуживала лучшего».

«Замолчи!» — приходит чей-то ответ на этот пост. — «Ты даже не представляешь, через что им пришлось пройти…»

Просматриваю комментарий за комментарием и быстро теряю интерес к проверке личных сообщений.

Люди кричат на меня, потому что не могут кричать на моих родителей. Люди кричат друг на друга во время разговора.

Самоубийство — это самоубийство. Тягчайший из грехов.

Ваше тело принадлежит Богу. Отнять у него жизнь — это воровство!

«По крайней мере, твоя мать внесла свой вклад в мир», — пишет один придурок, подписывая почти обнажённую фотографию моей матери из одного из её ранних фильмов.

Закрываю глаза и не открываю их снова, пока не пролистаю дальше. И становится ещё более ужасно, когда они продолжают свой разговор, либо не обращая внимания, либо они просто слишком бессердечны, чтобы думать о том, что меня отмечают во всём, что они говорят.

“Она даже не дала комментарии. Думаю, у неё синдром Аспергера или что-то в этом роде.”

“Да, ты видел её фотографии? Как будто эмоции не регистрируются.”

А затем какой-то Том вступает со своей жемчужиной мудрости: «Синдром Аспергера — это современное оправдание того, что мы в моё время называли „холодной сукой“».

Мне не холодно.

И, конечно же, других беспокоят незавершённые проекты моего отца: «Кто теперь законит трилогию „Охотник на ведьм“, когда Буткевича уже нет?»

Чувствую, что должна что-то ответить. Один пост или что-то в этом роде, хотя не думаю, что этим людям важно меня услышать, но я чувствую себя обязанной напомнить им, что я здесь, и я — человек…

Качаю головой и снова закрываю глаза. Не хочу, чтобы они думали, что я не люблю своих родителей. Хотя я не уверена, что это действительно так. Я сглатываю и начинаю печатать пост.

«Спасибо за поддержку, всем, как я…»

Как я что? Оплакиваю их утрату? Останавливаюсь, мои пальцы зависают над буквами, прежде чем отступить и удалить написанное.

Пробую ещё раз. «Спасибо за ваши мысли и молитвы в это трудное время…»

Неа. Удалить. Всё, что я пишу, кажется неискренним. Я не эмоциональна, особенно публично.

Мне хотелось бы выразить себя. Я бы хотела, чтобы это было проще. Я бы хотела быть другой и…

Я хочу… Печатаю. Но ничего не получается. Секунду колеблюсь, желание говорить есть, но нет смелости. Удаляю черновик и закрываю приложение. Прижимая большой палец к значку приложения, перетаскиваю его в корзину. То же самое с остальными социальными сетями и электронной почтой. Зайдя в магазин приложений, я удаляю всё, отрезая себя от мира. Я хочу говорить, но не готова иметь дело с ответом на всё, что я скажу, поэтому оставляю эти пытки. Учётные записи всё ещё существуют, но у меня нет к ним доступа.

Подключив телефон обратно к зарядному устройству, провожу следующий час, распаковывая чемоданы и переставляю в комнате мебель, чтобы чем-то себя занять. На самом деле я так и не решила, что останусь, но знаю, что сегодня не уйду. Мне нужно что-то сделать, чтобы держаться подальше от них. Нижнее бельё в верхнем ящике, затем ночная одежда, домашняя одежда и футболки. Всё остальное я развешиваю — куртки, блузки, рубашки, брюки, джинсы… Слева направо, от тёмного к светлому. Расставляю всю свою обувь внизу в шкафу, зная, что мои каблуки здесь не увидят дневного света. Мне кажется, это нормально, что не для кого наряжаться.

Кладу несколько привезённых с собой журналов и книг на пустую встроенную книжную полку. Аккуратно ставлю косметичку, фен и утюг рядом со столом, а затем иду с шампунем и кондиционером в ванную. Кладу мыло на край ванны, а затем вытаскиваю зубную щётку и провожу зубной пастой по её щетине. Почистив зубы, складываю зубную щётку обратно в дорожный футляр и забираю её вместе с зубной пастой обратно в спальню, ставлю их на тумбочку. Дома я всегда держала зубную щётку в ванной, но только потому, что туалетом пользовалась только я. Но мужчины грубы. Они оставляют сиденье унитаза поднятым, и, согласно исследованию, которое я когда-то читала, фекалии разбрызгиваются в воздух при смыве. Бактерии могут попасть на всё. Нет уж, спасибо.

Расчёсываю волосы, собираю их в хвост и оглядываю аккуратную спальню в поисках чего-то. Чего-либо. Мне не хочется выходить из комнаты. Возможно, завтра я буду собирать чемоданы, но хотя бы я не думала о своих родителях, пока распаковывала всё. Или когда я раньше злилась на Макса. Выдохнув, я выхожу из комнаты, закрыв за собой дверь, и спускаюсь вниз.

В сервисе гудит дрель. Слышу стук перед домом, поэтому выхожу на улицу, зная, что ни черта не смыслю в сборке байков. Макс стоит слева от меня, прислонившись рукой к дому и забивая кусок сайдинга.