У Ольги было такое гнетущее ощущение, будто именно по ее вине погибли товарищи. Но вместе с душевной болью пришло и понимание: война — это не одни геройские подвиги; это и часы вынужденного затишья, когда надо проявлять терпеливость и выдержку бойца.

25 августа

Не только Ольга Жаркова — многие люди, судьба которых переплелась в эту тревожную ночь с ее судьбой, казнились собственными ошибками, ибо каждому защитнику Сталинграда казалось, что от безошибочности его личных поступков зависит успех всей обороны города.

Так, командир истребительного отряда Поздняков и комиссар Сазыкин корили себя за то, что слишком поздно спохватились насчет маскировки бойцов, что у них до сих пор нет обещанных танковых пулеметов, что связной послан в штаб стрелкового полка с досадной промешкой, что, наконец, не налажена разведка… В то же время майор Белов, от которого зависело укрепление боеспособности батальона краснооктябрьцев, винил себя за слабоволие — иначе, дескать, он вытребовал бы у генерал-майора Фекленко не только танковые пулеметы, но, пожалуй, и две-три противотанковые пушки, еще «тепленькие», прямо с завода «Баррикады»… Сам же генерал-майор Фекленко в эти крутые часы своей жизни еще более ссутулился, так как теперь, когда враг неожиданно вышел на северо-западную городскую окраину, именно на его плечи ложилось тяжкое, почти непосильное бремя обороны Сталинграда на самом ответственном участке внутреннего обвода — и чем же? — довольно-таки жиденькими гарнизонными частями да отрядами ополченцев, и он в душе ругал себя за упущенную возможность настойчиво переговорить с командующим Сталинградским фронтом Еременко и выпросить еще прежде обещанный 738-й истребительный противотанковый артиллерийский полк из состава 57-й армии, который значительно укрепил бы оборону… А пока длились эти переживания генерал-майора, командующий фронтом генерал-полковник Еременко размышлял, куда лучше всего, на какой, наиболее уязвимый, участок фронта перебросить так необходимый Фекленко 738-й артиллерийский полк, а кроме того, прибывшую из-за Волги 124-ю стрелковую бригаду полковника Горохова, чтобы не только противостоять нажиму далеко вклинившегося в оборону 14-го танкового корпуса врага, но и вышибить этот смертельный клин на стыке двух наших армий — 62-й и 4-й танковой…

Однако тревожная обстановка складывалась не только у обороняющихся, особенно при внезапном выходе фашистских танков к городу, — тревожились и те, кто, казалось бы, фанатично верил в непогрешимость своего предельно выверенного плана: с ходу захватить Сталинград таранным ударом 14-го танкового корпуса. Ибо несмотря на стремительный прорыв из района хутора Вертячего в глубь обороны советских войск на шестьдесят километров, а точнее, благодаря именно этой оголтелой стремительности, 14-й немецкий танковый корпус далеко оторвался от главных частей. И хотя в районе Рынка и Ерзовки фашистские танки вышли к Волге, самонадеянный их рывок к Сталинграду оказался рискованным, победа — весьма зыбкой. Ведь неприкрытые фланги 14-го танкового корпуса непрестанно подвергались ожесточенным атакам советских войск, и вражеские танкисты, поначалу беззаботно напевавшие заранее выученную песенку: «Вольга, Вольга, мутер Вольга! Вольга — русская река», вынуждены были занять круговую оборону и терпеть недостаток в горючем и боеприпасах.

Это была третья подряд бессонная ночь Ольги Жарковой.

Сурин, как всегда заботливый, постлал было на сырой суглинок свой просторный пиджак, чтобы Ольга прилегла и малость вздремнула; но во втором часу ночи над Тракторным, над «Красным Октябрем» и «Баррикадами» повисли на парашютах немецкие осветительные ракеты — «воздушные фонарики», по выражению того же Сурина. Сразу стало светло как днем. Едкий белый свет проник сквозь прикрытые веки Ольги и вспугнул сон. А вскоре земля от частых глубинных разрывов заклокотала, подобно бурливому кипятку: немецкие самолеты вновь, на этот раз концентрированно, принялись бомбить сталинградские заводы. Острые вспышки когтили ночной мрак и рвали его в дымчатые клочья. Теперь в сыроватой погребной тьме окопа Ольга различала то багровый отблеск ружейного ствола, то почти бумажную белизну какого-нибудь зачумленного, совсем неживого лица с черными впадинами на месте глаз…

Перед рассветом бомбежка прекратилась. Тут бы, кажется, и вздремнуть часок! Но из штаба стрелкового полка приехал на обыкновеннейшей крестьянской телеге молоденький связной. Вместе с танковыми пулеметами он доставил пакет под сургучными печатями.

В пакете, за подписью майора Белова, находился приказ. Согласно приказу, истребительный отряд краснооктябрьцев должен был незаметно покинуть Комсомольский садик и занять исходные позиции в Орловской балке, напротив хутора Мелиоративного, чтобы затем, по сигналу зеленой ракеты, атаковать засевшего в хуторе врага, при взаимодействии с истребительным батальоном тракторозаводцев, который нанесет удар с противоположной стороны, от Латошинского сада.

Разведка еще прежде донесла, что передовые посты немецких войск на левом берегу Мокрой Мечетки оттянулись в глубину обороны, — вероятно, к тому же хутору Мелиоративному, словно они предугадывали возможность быть атакованными. Поэтому батальон краснооктябрьцев спустился в мглистый овраг и прямиком, по белеющей песчаной зыби пересохшего речного русла, выбрался к узкой горловине Орловской балки. Затем, после тщательной разведки, углубившись в эту узкую, с лесистыми склонами, балку примерно на триста метров, отряд поднялся через расщелину в мелком дубнячке на северный склон, миновал дубовую рощу и залег на ее опушке, откуда уже просматривались в посеревшем предрассветном воздухе черные строения хутора и черные же над ним тополя, похожие на каких-то нахохленных великанов.

Ольгу страшил этот притаившийся, будто вымерший, хутор. Страх явно порождался томительным ожиданием. И хотелось, чтобы скорее взлетела над хутором зеленая ракета, и первое же движение вспугнуло бы и утреннюю тишину, и тот подленький страх, который, кажется, все плотнее вдавливал распластанное тело в землю.

— Ты, дочка, того… поближе держись, когда в атаку пойдем, — шепнул залегший рядом Сурин. — Вместе-то сподручнее будет бежать, веселее!

Ольгу рассердила эта непрошеная забота бывшего бригадира. Если еще там, на мартеновской площадке, она могла мириться с его опекой, то сейчас и он, и она имели одно и то же звание бойца истребительного отряда и, значит, были равны во всем, решительно во всем.

— Вы, Артемий Иваныч, уж лучше бы Андрейку Баташкина проинструктировали, а то его что-то не видно и не слышно, — произнесла она не без ехидства.

— Андрейка — тот в отделении Кузина, он с правого фланга будет действовать, — разъяснил невозмутимый Сурин. — А жаль! Нам бы и здесь надо рядышком держаться.

— Уж не суеверны ли вы, Артемий Иваныч? — усмехнулась Ольга, и эта усмешка, пожалуй, неведомо для нее самой, выразила душевное облегчение.

Сурин, однако, не отозвался. За хутором, сначала ярко зеленея, затем быстро выцветая в посветлевшем небе, взлетела и вдруг повисла в воздухе дрожащей колкой звездочкой мучительно желанная и в то же время недобрая в своем неумолимом призыве ракета. И тотчас же, как бы переняв от нее порывистую взлетность, вскинулся над лежащими бойцами своей ясной, пшенично-белой головой Сазыкин и хрипло и страшно от азартного возбуждения прокричал: