Проснулся Савелий Никитич то ли от подземного тряского гула, то ли от жалобного скрипа над головой, похожего на стон судовых переборок во время шторма, то ли от шелеста песчаной струйки у самого уха; а скорее всего проснулся он от того недовольства собой и другими, которое поселилось в нем с недавних пор и теперь, кажется, никогда, даже во сне, не притуплялось.

Сквозь дырявый железный лист, заменявший дверь, сеялся, как сквозь решето, в береговую нору-долбленку, в ее сыроватый сумрак, знойный свет, видать, отменно разгулявшегося сентябрьского денька. Из дальнего угла шелковисто отблескивала седенькая головка спящей на сене жены, белели ее зябко поджатые голые ноги.

«Ах ты неразлучница моя!» — вздохнул Савелий Никитич, и в глазах его защипало от жалости и любви к жене. Стряхнув с плеч китель, он бережно прикрыл ее, а сам, в тельняшке, выбрался на четвереньках, по-пещерному, из тесного жилища, подаренного ему суровой судьбой взамен разбитого дома.

Солнце хотя и отяжелело по-вечернему, все еще пылало с какой-то нестерпимой яростью. Значит, впереди — долгие часы бездеятельности! И Савелий Никитич, усевшись под навесистым берегом, в его тени, мрачно созерцал Волгу, словно взглядом своим хотел погасить ее упрямый блеск. Он вообще испытывал едкое стариковское раздражение и против этого сентябрьского, уже осеннего солнца, которое, однако, по-прежнему, по-летнему не спешило садиться, и особенно против Водянеева, уполномоченного городского комитета обороны, кому подвластны были все волжские переправы, в том числе Краснооктябрьская, или Шестьдесят вторая, как ее теперь называли по имени армии, обороняющей город. Будь согласие Водянеева, так он, Савелий Никитич, не дожидался бы спасительных потемок, а прямо при солнышке ясном, на удивление немцам, засевшим в Рынке и в устье Мокрой Мечетки, повез бы раненых на левый, луговой, приветный бережок… да и там тоже, пожалуй, не задержался бы — погрузил на свой буксир и на дощаник боеприпасы, прихватил свеженьких бойцов — и снова здравствуй, Сталинград!..

Как бы предостерегая, неподалеку от берега бултыхнулся в воду немецкий снаряд, вышиб из глубины тонкий голубовато-белый столб с рассыпчатой вершиной, пустил по голубой глади черную сыпь осколков.

«Экая, подумаешь, невидаль!» — Савелий Никитич презрительно-горделиво выпятил нижнюю рыхловатую губу и перевел свой застоявшийся мрачный взгляд на причалы.

Однако не распогодилось в капитанской душе; наоборот, раздражение только усилилось. У причалов жались буксиры, катера, баркасы — серо-голубые, под цвет взбаламученной воды, в маскировочных ветках, с виду беспомощные, просто жалкие в своей вынужденной трусливой неподвижности, тихонько и как-то виновато посапывающие паром.

«Тьфу! — сплюнул Савелий Никитич. — Хоть бы глаза мои не смотрели на этакое безобразие! Сейчас всякая промешка смерти подобна, а вот мы, горе-капитаны, будем до самой ноченьки отсиживаться в заводи… Да как же терпеть такое непотребство? Нет, надобно мигом разыскать Водянеева, и пусть-ка он дает свое согласие на дневные рейсы — не перечит!»

Савелий Никитич покинул затишек под навесистым береговым козырьком и, ширококостный, осадистый, стал цепко, безо всякого крена, спускаться по песчаному, уже в тени, склону к солнечно-знойной, ослепляющей отмели. И куда бы он ни ступал, везде, буквально на каждом шагу, ютилась под защитой высоких правобережных круч непрочная человеческая жизнь. Вон сидит боец в толстой, наподобие чалмы, накрутке из бинтов и жадно, с чмоканьем и присвистом, всасывает в себя тающую мякоть огненно-красного арбуза; вон под брезентовым тентом, содранным, видать, с пассажирского парохода, лежат, пласт пластом, или корчатся на своих простреленных шинельках тяжелораненые, пока их не уносят в ближнюю дощатую хибарку, на операцию, молчаливые жилистые санитары в окровавленных халатах; а вон какая-то девчушка в гимнастерке, очень худенькая, стоя в воде прямо в кирзовых сапогах, умывает, как маленького, солдата-усача с богатырской грудью в рубцах, который просит всхлипывающим, тонким голоском: «Отвези ты меня за Волгу, сестричка!.. За Волгу, слышь, отвези!..»

У булыжного взвоза Савелий Никитич поневоле задержался: с нагорья, от Дома техники, спускались под гул канонады, с заглушаемым стуком колес, развалистые степные подводы, а в них — все те же раненые… И старик вздохнул, нахмурился и стал исподлобья вглядываться в бледные даже под слоем пыли, перекошенные болью и встрясками однообразные солдатские лица. Кто знает, может, и мелькнет среди них знакомое, сыновнее! Да и то сказать: уж лучше бы видеть сына раненым, контуженным, но живехоньким, чем мучиться неизвестностью, думать-гадать, где сейчас Прохор, какая беда стряслась с ним?..

Подводы проехали, и Савелий Никитич побрел дальше, уже печальный, забывший начисто о злополучном Водянееве, от которого, казалось, зависело душевное спокойствие. Он шел и теперь мучился уже не столько страданиями других, сколько собственной отцовской болью: ох, давно, давно нет весточки ни от младшего сына, ни от дочки Ольги!.. Оба они горячие, все в батьку норовом, а этак и голову легко сложить!

— Эй, капитан, куда тебя несет без руля и ветрил? — внезапно окликнул смешливый голос. — Давай-ка задний ход, не то на мель сядешь!

Савелий Никитич вовремя остановился, иначе не миновать бы столкновения. Прямо перед ним, вокруг смолисто-духовитого костерка и прикопченной армейской каски, заменявшей котелок, сидели по-мирному, со скрещенными ногами, рабочие в спецовках: и те, которые направлялись за Волгу, за Ахтубу, на призывной пункт в городок Ленинск, и те, кто имел строжайшее предписание ехать в глубокий тыл, на уральские заводы.

— Садись, сухопутный капитан! — предложил все тот же смешливый голос. — Сейчас ушица знатная сварится. Немец-то страсть сколько рыбы наглушил!

Эта бойкая веселость, особенно после того как минувшей ночью немцы потопили катер «Емельян Пугачев» и несколько лодок с беженцами, казалась глупой и попросту оскорбительной. Савелий Никитич невидяще и тем не менее сурово глянул в сторону развеселого добряка, буркнул невпопад:

— Водянеева не видели?

— Да здесь, здесь он только что толкался, честной народ агитировал! — все брызгал смешинками озорноватый голос, наверно, очень молодого и беспечного парня, который, видать, еще не успел сполна хлебнуть горюшка. — И, поверьте, у него так же, как и у вас, папаша, в животике зверски урчало, — прибавил говорун с комичным вздохом соболезнования. — Однако ж товарищ Водянеев тоже от нашей рабочей ушицы отказался. Потому — гордый или шибко занятый, уж и не знаю, как доложить вашему капитанскому величеству.