Мы на пороге великих дел, сестрёнка!

Пока будь в курсе. Обсудим всё после моей женитьбы.

Я не должен объяснять тебе, что делать с этим письмом: ты знаешь это лучше меня.

Р. из Р-К. А скоро из П.

Ах, да:

Ну и кто после этого бестолочь?

«Всё ещё ты», — прошептала Феруиз, заливаясь слезами. Только сейчас, впервые за все эти дни, она отбросила гнев и обиду, и дала волю истинным чувствам, до сих пор не находившим выхода. Она лишилась своего лучшего друга, и его было не вернуть.

Какое-то время Феруиз сидела, закрыв руками лицо и изредка всхлипывая. Затем она наскоро вытерла слёзы, взяла в руки письмо и просмотрела его ещё раз, стараясь запечатлеть в памяти каждую буковку, каждую кляксу и росчерк пера. Почерк у Рэдмунда откровенно хромал, буквы казались поломанными, как и его нос, и оттого были ещё более родными. Наконец Феруиз подняла голову. Письмо в её ладонях вспыхнуло, бумага съёжилась и почернела.

Девушка высыпала пепел в камин и открыла окно, откуда не замедлило повеять зимней свежестью. Она долго стояла, обозревая окрестности и предаваясь размышлениям. А ведь права была эта гадина, когда говорила, что мать неспроста назвала её Феруиз. Мать, которая также неспроста назвала и её Паландорой. Теперь не оставалось сомнений, что эти имена дала им та женщина — Кассара или как её звали. Она была колдунья, значит? Превосходно!

Рэдмунд тоже был прав: обидно, когда тебе сообщают, что твой заклятый враг — твоя родная сестра, а любимый брат и не брат тебе вовсе. А родители (?), Тоур и Фэй, лгали тебе всю жизнь. И живи теперь с этим. Вопрос только, как?

Что ж, время покажет, как. Пока ей требовалось отдохнуть. Киана закрыла окно и, не раздеваясь, рухнула на кровать.

***

Едва ли Феруиз стало бы легче, если бы она узнала об этом, но, тем не менее, Паландора тоже оказалась на распутье. Она только привыкла к мысли о том, что она — не такая, как все, и что ей нужно быть осторожной, как жизнь преподнесла ей очередной сюрприз. Теперь их стало двое. Но кто они такие? Неужели и правда потомки тех таинственных людей, которые населяли Ак'Либус двести лет назад? Тогда сколько их всего на острове и как узнать, что они тоже… особенные? И что имел в виду Рэдмунд, упомянув тогда, на озере, каких-то «участников пакта»? А это проклятое письмо, которое он настоятельно просил прочесть, обращаясь к сестре? Не было никаких сомнений в том, что её несостоявшемуся супругу и Феруиз было известно куда больше, чем ей. Паландора в исступлении заламывала руки и ругала себя последними словами. Жалкая трусиха! Что ей стоило вместо того, чтобы позорно бежать с озера, вернуться в покои Феруиз и ознакомиться с этим письмом? Теперь оно уже, скорее всего, уничтожено, ведь киана Рэдкл далеко не дура.

Сам Рэдмунд тоже не шёл из головы. Хоть он и простил её, если верить его словам, факт оставался фактом: она отняла жизнь у невинного человека, а такие поступки оставляют свой след. Всё её существование разделилось на «до» и «после». Внешне она оставалась такой же, но внутри изменилась до неузнаваемости, и эта разительная перемена пугала её. Те радужные лёгкие сущности, которых она некогда замечала вокруг себя и с которыми вела долгие разговоры, исчезли и с тех пор не появлялись, зато на смену им пришли другие — серые, мрачные, угрюмые. Некоторые из них, впрочем, были ослепительно красивы, но внешность обманчива: Паландора кожей чувствовала исходящую от них злобу и ненависть. Время от времени, встречая людей, пребывавших в расстроенных чувствах, она видела, как к ним присасывалось нечто вроде призрачных жуков или тараканов, упивавшихся, казалось, их дурным настроением и незаметно вгонявших своих ни о чём не подозревающих доноров в ещё большую тоску. Жуткое зрелище, с которым раньше ей сталкиваться не приходилось. Да, в эти дни прозорливость Паландоры стала воистину её проклятием. После той памятной ночи на озере она перестала выходить из тела ещё и потому, что в состоянии изменённого сознания ей являлось куда больше сущностей, они заговаривали с ней, тянули свои костлявые руки и кривые волосатые лапы, но Паландора упорно не поддерживала беседу, зная, что это не к добру.

Ей предстояло во многом разобраться. Многое понять. Но жизнь почти не давала ей подсказок. Вдобавок киана Вилла отказывалась признать её статус гердины. Это стало, пожалуй, самым большим ударом. Что с того, что её супруг трагически погиб, ведь ей же обещали, что с момента её замужества земли перейдут к ней! Она чувствовала себя обманутой. Как ей следовало теперь поступить? Найти нового жениха и на сей раз постараться его не убивать? Просить Рэя занять это место? Это было бы наихудшей идеей: даже если у кианы, вопреки её обидам и разочарованиям, оставались к нему чувства, теперь их двоих связывала целая череда трагических событий, которые воздвигали между ними стену сродни той самой, незримой.

Или, может, чем чёрт не шутит, убить Виллу? Ей и так уже немного осталось…

Это была не её идея: Паландоре её подсказывали её новые астральные последователи. Как она ни старалась их игнорировать, она время от времени слышала их хриплый шёпот. «Чего тебе терять, девочка? — говорили они. — Ты уже убивала. Ты знаешь, как это. Первый раз всегда тревожно. А после входишь во вкус».

Кажется, она начала понимать, почему с ведьмами на протяжении истории жестоко расправлялись. Если они проходили через то же, что и она, если слышали те же голоса, они в самом деле представляли для окружающих и для самих себя опасность. Являлся ли её опыт оборотной стороной убийства — или же он, как и само убийство, суть оборотная сторона её силы?

«Я гердина, — говорила она сама себе. — Пока ещё нет, но я стану ею. В моих руках огромная ответственность за Пэрферитунус, за все эти земли, города, людей. Я не могу позволить себе быть порочной. Больше никаких убийств. Никаких воплощений. Никаких выходов из тела и даже никакой воды».

Последнее, впрочем, было куда проще сказать, чем осуществить. Без воды она чахла. Засыхала, как роза в пустыне. Но упорно старалась её избегать — умывалась наспех, пила не больше стакана в день. И, наконец, прекратила подолгу сидеть в ванне. «Киана Вилла, должно быть, этим довольна», — с горечью думала она. Даже если так и было, едва ли она порадовалась бы, узнав, что стало тому причиной.

***

А Рэй, которого как-то забыли спросить, что он обо всём этом думает, впал в редкое оцепенение. Тонким натурам противопоказаны душевные терзания и трагедии: они не только не закаляют их, а напротив, разрушают. Смерть родного брата, потеря любимой, неподъёмные административные обязанности — всё это навалилось, как снежный ком: катилось, катилось, ширилось, крутилось — и вот, наконец, погребло его навзничь. Хорошо ещё рядом с ним была мать, что давала хоть какую-то поддержку. Её саму приходилось без конца утешать; шутка ли — потерять сына? Но вдвоём им было куда легче.