Он купил билет и вошел в вестибюль, где уже толпилось немало зрителей. Заметив свободный стул около стены, хотел сесть. Но его кто-то дернул за рукав. Обернувшись, он увидел Римму. В лыжном костюме, раскрасневшаяся, она показалась ему совсем девчонкой. Ее темные глаза с чуть приметным хитроватым блеском будто говорили: «Не ожидал, да? А я вот взяла и нагрянула».

Несколько мгновений Мерцалов молчал, пораженный внезапным появлением своей бывшей супруги. Потом, собравшись с мыслями, спросил тихо:

— Ты зачем приехала?

— Что значит зачем? У меня же тут родители, — гордо подняв брови, ответила Римма. — Ты уже забыл наверно?

— Нет, не забыл. — Петр смотрел на нее с любопытством и настороженностью.

— А ты знаешь, что я заметила тебя с другой стороны улицы? — сказала Римма и тут же с лукавством добавила: — У меня и место рядом с твоим. Не веришь? Вот посмотри билет!

Петр молчал. Ее навязчивость действовала на него подавляюще. «Может, придумать что-нибудь и уйти», — мелькнуло у него в голове. Но это было бы явной трусостью. Нет, уходить ему незачем. Он должен смотреть кино, показывая всем своим видом, что Римма для него уже совершенно чужой человек.

Прозвенели звонки. Люди вошли в зал, затихли.

На экране замелькали цехи заводов, нефтяные вышки, экскаваторы и лица рабочих, мужественные, сосредоточенные.

— Скоро и про тебя кино будет, — сказала Римма, толкнув Петра под локоть.

— А ты откуда знаешь? — спросил он, повернувшись в ее сторону.

— Знаю вот…

Она произнесла это так многозначительно, будто и в самом деле ей было что-то известно. У Петра сразу потеплело в груди. Он с удовольствием представил себя на экране: сперва в тепловозе, летящим навстречу снежному бурану, потом в цехе среди товарищей, которые поздравляют его с новым успехом, крепко пожимают руку. А в кинозале, как и сейчас, полно людей. Нет, нет, людей гораздо больше. Они стоят в проходах, у дверей, везде, где только можно стоять. Здесь и Алтунин, и Роман Филиппович, и Чибис. «Интересно, как бы они чувствовали себя?» — подумал Петр и довольно потер руки.

— Смотри, смотри! — снова толкнула его Римма. — Это же ракета на подводных крыльях.

— Где? — Петр словно проснулся, и мысли его о воображаемом фильме мигом исчезли. На экране мчался белый остроносый корабль. Мчался с невероятной быстротой, почти не касаясь водной поверхности. Лишь позади него, как после реактивного самолета, стелился длинный хвост то ли газа, то ли белесой пены.

— Твой портрет сейчас только в студии художников видела, — как бы между прочим сообщила Римма.

Петр повернулся к ней снова.

— Правда? Ну как?

— Сила. Ты раньше вроде таким не был.

Он улыбнулся. Теперь ее присутствие уже не раздражало его, а услышанный комплимент был даже приятен. И неожиданно для себя он сказал с подчеркнутой торжественностью:

— А ты знаешь, у меня уже есть сын. Сейчас только ходил в роддом.

Римма явно растерялась, потом все же ответила с усилием:

— Поздравляю.

И больше до конца фильма не сказала ни слова. Он тоже молчал, делая вид, что слишком увлекся кинохроникой.

На улицу вышли также молча: он впереди, она чуть позади. Солнца уже не было. Разыгравшийся ветер гнал по небу рыхлые серые тучи. Просветы синевы то появлялись, то исчезали. Под ногами дымилась поземка.

Подошел троллейбус. Римма вбежала в него первой, а Петр нарочно задержался. Но когда троллейбус отошел, он подумал с сожалением: «Зачем я это сделал? Боюсь ее, что ли?» Потом нахлобучил на брови шапку, поднял воротник и медленно побрел по улице.

Вечерело, когда Мерцалов добрался до квартиры Синицына. Молодая белокурая хозяйка, открывая дверь, сообщила, что уже трижды звонили ему из депо.

«Ах, да, — спохватился вдруг Петр, — сегодня же летучка, а я… Ну ничего, доложу, что был у жены. А где находится жена, все знают».

Не снимая шапки, он потер прихваченные морозом уши и снова вышел на улицу. Ему не хотелось думать о том, что будет на летучке. Но чем ближе он подходил к депо, тем больше тревожился.

Встретили его неожиданно мирно: ни одного вопроса, ни одной реплики. Все, будто сговорившись, смотрели на вошедшего и ждали, когда он проберется к свободной табуретке. А Мерцалов не торопился, стараясь каждым движением подчеркнуть: не очень-то он боится.

Пауза явно затягивалась. Председательствующий Сазонов-младший то поднимал чубатую голову, порываясь что-то сказать, то вдруг задерживался и озадаченно потирал наморщенный лоб. Сидящий против него Синицын нетерпеливо крикнул:

— Хватит, Юра, тормоза мучить! За глаза ты шел на полном!

— А может, я хочу раньше присмотреться к человеку, — нашелся Юрий.

— Не узнаешь? — спросил Мерцалов.

— Плоховато. Понимаешь? По документу все вроде в норме, а так — искажение. Другим все же ты стал, Петр. Мы к тебе, а ты в сторону. И опять же домашняя ситуация.