На радиостанции не было аплодисментов. Просто — выключили микрофон. И город снова начал шуметь. Но уже не из страха. А из жизни.

Солнце стояло высоко. Жаркое, прямое, без смущения. Оно било в крыши домов, в стекло окон, в зачищенные улицы.

В центре бывшей школы, которую превратили в народную библиотеку, стоял металлический шест. Его поставили на месте старого дерева, спиленного после бомбёжки. Шест был грубый, сваренный из кусков арматуры. Основание залили цементом, в котором дети оставили отпечатки ладоней — семь штук, все разного размера.

Собрались не по приказу. Люди просто пришли. Кто-то услышал, кто-то увидел. Никто не знал, будет ли музыка, будет ли речь. Но все понимали: сейчас поднимут флаг. Настоящий. Не бумажный. Не нарисованный мелом. А сшитый вручную.

Возле флагштока не было инструкторов. Только ребёнок. Мальчик. Семь или восемь лет. В рубашке с чужого плеча, шортах на бечёвке, босиком. Он не знал, почему выбрали именно его. Может — потому что его отец не вернулся. А может — потому что он просто остался. Ему дали флаг. Сложенный. Ткань тяжёлая, пахнущая утюгом и тряпичной краской. Жёлто-зелёный. А в центре —красный Цветок Солнца.

Он не держал знамён раньше. Он даже не знал, с какой стороны разворачивать. Один из волонтёров помог. Без слов. Мальчик поднял руки. Зацепил ткань за трос. Потянул. Подъём был неравномерным. Ткань подрагивала. Металл скрипел. Но флаг двигался вверх. Не рывком — усилием. Как будто поднимали не полотно, а страну, сшитую из выживших кусков доверия.

Когда флаг достиг вершины, солнце ударило в него всем светом. Красный цветок вспыхнул. Зелёный затеплился. Жёлтый — растворился в небе.

Мальчик стоял, не уходя. Люди не аплодировали. Не скандировали. Но никто не разошёлся. Потому что в этой сцене всё уже произошло.

Наконец, кто-то прошептал:

— Вот. Это оно.

ЭПИЛОГ

Они шли молча.

Не потому, что не было слов — просто ни одно из них не требовало звучания. Шли не по дороге, а по тропе вдоль реки, которая в городе называлась по-разному, но в народе — просто Вода. Без пафоса. Без эпитета. Просто то, что течёт.

Серафина шла босиком. В руках — сандалии. Пыль облепляла её лодыжки, но она не вытирала. Шла так, будто каждый шаг — разговор. Люк — немного позади.

Река блестела не серебром. Пеплом. Отражённое солнце било в глаза, но они оба смотрели на воду, будто в ней можно было увидеть не дно, а то, чего они не сказали друг другу в городе. На повороте был каменный уступ, опалённый войной. Туда они и сели. Серафина бросила сандалии, опустила ноги в воду. Не вздрогнула. Не ахнула. Только закрыла глаза и сказала:

— Я думала, что больше никогда не почувствую холод. Только жар от воспоминаний.

Люк сел рядом. Не касаясь. Но достаточно близко, чтобы слышать, как она дышит.

— А я думал, что всё, что мы выстоим — это тишину. А мы выстояли — и друг друга.

Она посмотрела на него. Взгляд — прямой, не уклончивый. Но не требующий ответа. Только присутствия. Он кивнул.

— И теперь не знаем, что с этим делать.

Вода текла. Не бурно. Не мелко. С той уверенностью, которую можно обрести только, если пережил половодье. Серафина посмотрела вдаль.

— Здесь убивали.

— И здесь лечили, — ответил он. — И спасали.

— И умирали.

Он наклонился. Сунул руку в воду. Пропустил струю между пальцами.

— Тогда пусть мы теперь просто... сидим.

Она не возражала. И в этой договорённости без договора была самая честная близость.

Солнце клонилось к горизонту, и тень от деревьев на том берегу удлинялась, как будто сама природа хотела спрятать этих двоих под своим плечом. В реке отражался свет, но не белый, а тёплый, приглушённый, как дыхание после долгого плача. Они сидели рядом, не двигаясь. И оттого были ближе, чем если бы касались.

Люк говорил медленно. Только когда тишина становилась слишком полной.

— Знаешь, я боялся не смерти. Я боялся дожить — и остаться тем, кто приказывает.

Серафина тихо рассмеялась. Но не насмешливо.

— А я боялась, что стану похожа на тех, кого бинтовала. На тех, кто думал, что их боль — важнее чужой.

Они молчали дальше. Не из вины. Из уважения к словам, которые ещё не созрели.

Серафина склонила голову набок, глядя на Люка. В её взгляде не было запроса. Только факт:

— Ты устал.

Он кивнул.

— Ты тоже. Мы все. Но ты — больше.