— Черт… — шепчет Большой, — такая ты крохотная… Так странно… Дочь… Не думал никогда. Не ждал такого подарка от судьбы…

Мне кажется, он готов вечность простоять вот так, но я все же пока не могу полностью поверить. И довериться — тем более.

Шевелюсь неловко, обозначая, что хочу свободы, и Большой неохотно разжимает руки.

Меня тут же тянут назад ревнивые лапы Камня, а с другой стороны за талию обнимают требовательные руки Лиса.

Большой смотрит на эту демонстрацию хмуро, но не высказывается.

Понимает, что навысказывался уже до этого.

Но ему картинка явно не нравится, это очевидно.

— Что дальше делать планируете? — спрашивает он, объемно очень. Сразу обо всем, как я понимаю.

— Надо решить вопрос с подставой, — пожимает плечами Лис, затем шепчет мне на ушко, — малышка, кофе хочешь? Сделать?

— Я сама сделаю, — киваю я, обращаюсь к Большому, — вам… Кофе? Чай?

— Тебе, — поправляет он, — чай. Черный, если есть. Крепкий.

— Хорошо.

Я иду к кухонному уголку, машинально принимаюсь готовить напитки.

На кухне у Камня я уже вполне освоилась и даже готовила нехитрые перекусы на нас троих, так что сложностей ничего не вызывает.

Черный горький для Камня, черный с перцем для Лиса, черный крепкий чай для еще одного мужчины, появившегося в моей жизни.

В менажнице — чуть-чуть орехов, сухофрукты, изюм и любимый Лисом чак-чак.

Что любит мой отец, я не знаю, потому добавляю еще тарелку с сырной и мясной нарезками.

Все это — на поднос и в зону гостиной.

Там уже на столе стоят пузатые бокалы с темным напитком. Коньяк.

Отмечают воссоединение семьи?

Улыбаюсь, настолько забавно это даже в голове моей звучит, ставлю поднос на столик, а Большой смотрит на меня, не отрываясь.

— На мать похожа, — тихо говорит он, и у меня перехватывает дыхание от той тоски, что слышится в его голосе. Он любил ее…

— Вы… Ты, — исправляюсь я, — любил ее?

Сажусь между своими мужчинами.

— Да, — кивает Большой, — любил… Правда, тогда я как-то это слово не думал, в башку оно даже не залетало. Времена другие были, понимаешь? Не про любовь… Я тем более уличный же, с детства сам себе предоставлен был. Мама работала все время, отец… Отца не было. А я бедовый рос, она меня удержать не могла… — он усмехается, — в детской комнате милиции папка на меня была толстенная… Мама туда, как на работу, ходила, каждую неделю… Она обрадуется тебе, Василиса, — он смотрит на меня, и глаза блестят, — она не ждала уже…

— Она… — боже, у меня бабушка есть? Живая? — где она живет?

— Я ей дом поставил, на своем участке, рядом с моим, — объясняет Большой, — она не хотела стеснять, а я не хотел ее далеко отпускать, так что… Сама увидишь. Когда приедешь?

— Не гони коней, — недовольно рычит Камень, по-собственнически обхватывая меня за плечи, — у нас еще море дел.

— Да решу я ваше море, — усмехается Большой, — с пареньком разберусь, и с сектой этой тоже.

— Не надо, — тут же отказывается Лис, ревниво стрельнув глазами на меня, — мы сами.

— Да чего вы сами? Щенята…

— Не стоит нас недооценивать, Виталий Владимирович, — спокойно басит Камень, — и с проблемами нашей женщины мы разберемся самостоятельно. Без помощников.

— Хорошо, — помедлив, кивает Большой, — а потом что? Когда разберетесь?

— Потом время покажет, — отрезает Лис.

— То есть, вы хотите продолжать… это все? — Большой сжимает губы, ставит бокал с коньяком на стол, подается вперед, и столько очевидной угрозы в его фигуре, что мне не по себе становится. Опять он! Ну вот зачем?

— Что “все”? — с опасной лаской в голосе уточняет Лис, — наши отношения? Да. И советую вам, Виталий Владимирович, искренне советую, не лезть в нашу жизнь.

— Она — моя дочь! — не выдерживает Большой, сжимая здоровенные кулаки, — а вы тут устроили…

— Так! — я решаю, что надо бы уже на передний план выступить. И не в качестве перетаскиваемой из рук в руки наградной фигурки, — остановитесь! Вы… Ты, — я смотрю в упор на Большого, — не имеете права мне указывать, как мне жить, и с кем. Даже если бы ты меня воспитывал, то я давно уже совершеннолетняя, а, значит, сама принимаю решения. И ни в чьем одобрении или осуждении не нуждаюсь. Понятно?

Большой пару секунд, опешив, смотрит на меня, а затем усмехается неожиданно тепло:

— Нет, ошибся я. Нихрена ты на мать не похожа. Лара была… Хитрой. Никогда слова поперек не говорила, все тишком… А ты… Ты — вся в меня!

Уф…

Это просто финиш какой-то…

Я ему про попытку запоздалой сепарации и отстаивании своих границ, а он восхищается моим характером!

— Но я тебя услышал, дочь, — последнее слово Большой проговаривает с явным удовольствием, — мы этот разговор пока оставим. А потом…