Шрифт:
— Хочешь такого?
Как он понял-то?
Я сама еще ничего не поняла!
— Чего залапал сразу? — ворчит недовольно Камень, подходя ближе и закрывая с пульта ворота, — дай мне.
— Отвали, — огрызается Лис, — дверь открывай давай. Малышка грустит. И хочет маленького колобочка.
— Да вообще без проблем, — тут же отзывается Камень, с готовностью двигаясь к дому и распахивая нам дверь, — я тоже хочу маленького Камешка.
— Облезешь, — нервно шипит Лис, — сначала Лисенок будет.
— Да с хера бы? Ты наглая сивая морда, думаешь, и тут вперед пролезешь?
— Отвали!
— О боже… — я закрываю лицо руками, — вы — такие дураки… Я просто любовалась… Ну какие колобки?
— Самые настоящие… — Лис доносит меня до кровати и падает вместе со мной на нее, тут же принимаясь целовать в шею, стягивая по пути ненужную, по его мнению, одежду, — маленькие… Сладкие… Рыженькие…
— Вот ты удод… — Камень стягивает через голову толстовку, и это зрелище достойно того, чтоб его поставить на репит и пересматривать бесконечно, — наглый скот.
Он дергает ремень на джинсах и тоже шагает к кровати.
Лис, к этому времени уже стянув с меня верх, возится с джинсами и одновременно сладко и нежно целует подрагивающий от волнения живот:
— Вот тут, тут будет маленький колобок… — бормочет он, — да, малышка? Да?
— Да я же не это… — у меня не хватает слов для выдоха и сил для вдоха.
Я никогда, никогда не привыкну к этому. Никогда не наемся.
Камень скользит ко мне всей своей обескураживающей горячей массой, гладит по лицу, трогает губы. Глаза его темны, а пальцы — настойчивы.
— А мы — это, — уверенно и спокойно говорит он, — это.
И целует меня. Долго, сладко до дрожи, до головокружения. Я теряюсь полностью, а, учитывая, что Лис к этому времени успевает добраться до белья, стянуть его и, жадно урча, лизнуть внизу… О-о-о… Я вообще не выплываю.
Они терзают меня одновременно губами, целуют, и не понять, чей поцелуй развратней и слаще. Меня выносит волнами наслаждения, качает на них, в их руках.
Теплых, теплых руках…
И нет на свете ничего надежней их.
62
— Добрый день, Василиса, — взволнованный женский голос по телефону заставляет меня насторожиться, — я — старшая по дому, Галина Ивановна, может, помнишь меня?
— Эм-м-м… — не то, чтоб я помнила, конечно, но…
— Мне твой телефон в больнице дали, Василиса, у нас тут потоп! Вы заливаете соседей снизу, а без собственников мы не можем даже зайти в квартиру!
Я сажусь на кровати, оторопело моргаю на яркое солнце, чертящее дорожку по инженерной доске, которой покрыт пол в доме у Лешки, также оторопело слушаю высокий сбивающийся голос Галины Ивановны.
Потоп. Какой потоп? Ничего не течет, вроде… И какие еще соседи снизу?
— Не понимаю… — вздыхаю я, — какие соседи? Где?
— Так в квартире твоей мамы, Василиса! Там что-то прорвало! Течет прямо рекой!
— Ого… — несмотря на то, что собеседница явно на взводе, реагирую я вяло.
Оно и не удивительно: заснула только в третьем часу ночи! Мои сумасшедшие любовники как с цепи сорвались, даже сидеть не особенно ловко…
Кстати, о любовниках…
Осматриваюсь, с удивлением понимая, что я в доме, похоже, одна. Интересно…
В трубке что-то бормочут про прорыв, про то, что надо зайти в квартиру, а без собственников никак, и уже перекрыли стояк, но теперь весь подъезд без воды сидит, и мне надо срочно подъехать открыть, или взломают, а там, наверняка, воды по колено уже…
Я никак не могу вклиниться в этот поток, слушаю только, пытаясь вникнуть, чего именно от меня-то надо?
— Погодите… — торможу я словесный мусор, превращающий мою голову в свалку, — мне что сделать надо?
— Приехать же, говорю!
— Но я не могу сейчас…
— Василисушка, надо! Иначе вынесут дверь!
— Да пусть выносят…
— А потом как? А вещи? Вдруг, что-то ценное там?
— Да что там может быть ценного…
Мне приходит в голову мысль, что я ни разу после похорон мамы не была в квартире. Даже как-то не задумывалась о том, что надо прийти, хотя бы посмотреть, что там и как. У нее цветы какие-то оставались. Продукты в холодильнике… Документы мамы были в больнице, ее вещи, телефон и ключи от дома, тоже. Я их просто приняла и положила… Куда-то.