Языков лишь молча склонил голову. Что он мог ответить?

Представления шли одно за другим. Закончив объезд, Петр Федорович выехал на небольшое возвышение в центре «покоя». Он поднял рупор, громко в него прокричал:

— Солдаты! Офицеры! Сыны России! — голос его разнесся над затихшим полем. — Горечь и смута терзали нашу землю. Брат шел на брата, и кровь невинная лилась рекой. Но Всевышнему было угодно положить конец этому безумию. Той, что сеяла рознь и держала народ в рабстве, нет более. Царство ее кончилось.

Он обвел взглядом тысячи лиц, обращенных к нему.

— Я, Петр Федорович, волею Божьей и поддержкой народа русского, вернувшийся на престол отцов своих, пришел к вам не как победитель к побежденным. Я пришел к вам как брат к братьям! Ибо все мы — одна семья, одна Россия! Я принес вам не месть, а мир. Не рабство, а свободу! Свободу от крепостной неволи, которая уже отменена моим указом по всей земле Русской! Каждый из вас, кто отдал пять лет службе Отечеству, отныне волен! Пять лет — и домой, к семье, к земле, которая теперь ваша! А кто пожелает остаться, кто чувствует в себе силы и призвание служить дальше — тому дорога открыта! Унтер-офицер, обер-офицер, даже штаб-офицер — вот ваш путь! Доблестью и усердием, а не родовитостью и богатством будете вы пролагать себе дорогу к чинам и славе!

В рядах солдат прошел оживленный ропот. Пять лет… Это было почти невероятно после пожизненной рекрутчины. Да и возможность сделать карьеру офицера… Это многого стоило. Глаза загорелись надеждой.

— Но свобода — это не только право, но и долг! — продолжал Петр, и голос его вновь обрел стальную твердость. — Отечество наше в опасности! С севера грозят шведы, алчущие наших земель. С юга набегают орды ногайские, уводя в полон жен и детей наших! В Крымском ханстве неспокойно. Забыв о распрях, мы должны встать единым щитом на защиту России! И вы, солдаты и офицеры армии графа Румянцева, вы, покрывшие себя славой в битвах с турками, вы нужны России! Ваша доблесть, ваш опыт, ваша верность — все это нужно для грядущих сражений!

Он указал рукой на столы, покрытые красным сукном, где уже лежало Евангелие, стопки бумаг и чернильницы с перьями. Там же стоял патриарх Платон в окружении священников.

— Я не требую от вас присяги мне лично. Я призываю вас присягнуть России! Присягнуть новому порядку, где нет места рабству и произволу! Присягнуть свободе и братству! Те, кто готовы служить новой России — подойдите и подпишите присягу. Бывшие дворяне — подпишите отказные письма. Помните: отныне мы все — одна армия, армия русская, и враг у нас один!

Патриарх отслужил молебен. Войско встало с колена. Началась процедура присягания.

Первым, тяжело ступая, к столу подошел граф Румянцев. Он взялся одной рукой за развернутой знамя 1-й армии, другую положил на Евангелие. Твердым голосом зачитал текст присяги и, не дрогнув, поставил свою подпись на бумаге, лежавшей на столе. Затем, не сказав больше и слова, распустил свою туго заплетенную косу и специальными ножницами, которые уже держал наготове адъютант, состриг ее. Бросил на землю. Этот символический жест — отказ от дворянской привилегии, от старого мира — произвел на всех огромное впечатление.

За ним потянулись другие генералы, полковники, офицеры. Кто-то шел уверенно, с просветленным лицом, кто-то — пошатываясь, словно во сне. Косы летели на землю, перья скрипели по бумаге. Солдаты смотрели на это с изумлением и облегчением. Их судьба решалась здесь и сейчас. И, кажется, решалась к лучшему. Скоро придет и их черед подойти к столу, взяться рукой за полковое знамя и присягнуть царю и новой жизни.

Тех, кто отказывался присягать, собирали отдельно, под охраной казаков. Их было немного — несколько старых, упрямых генералов, пара полковников, с десяток офицеров помладше. Лица их были мрачны, но полны решимости. Они выбрали свою долю. Петр Федорович, проезжая мимо них, остановился.

— Господа, — сказал он, и в голосе его не было гнева, только усталая печаль. — Я уважаю вашу верность, хоть и не разделяю ее. Россия вас не забудет. Но служить ей отныне вы будете иначе. Возможно, на пользу ей пойдут ваши знания и опыт в делах иных, не ратных.

Он не стал уточнять, каких именно. Время покажет. Может, на уральских заводах понадобятся толковые управляющие, а может, в Сибири — землемеры и строители. Главное — не на плаху. Крови и так пролито слишком много.

Солнце поднималось все выше, разгоняя утренний туман. И вместе с туманом, казалось, рассеивались страхи и сомнения. Новая армия, объединенная, свободная, стояла на этом поле, готовая к новым битвам. Но уже не друг против друга, а за Россию.

Путь до Москвы по воде был неспешен и полон раздумий — не доезжая Коломенского, наша компания с лошадей и экипажей перебралась на нарядно украшенные гребные барки. Я смотрел на проплывающие мимо берега, на сжатые нивы, на стога сена, на пасущиеся стада коров, на деревеньки с церквами, давно требующих ремонта, на мужиков, что, завидев нашу скромную эскадру под красным царским штандартом, снимали шапки и истово крестились. Что ждет их? Сумею ли я оправдать их надежды? Ведь одно дело — обещать свободу и землю, а другое — дать их так, чтобы не ввергнуть страну в еще больший хаос. Черный передел уже полыхал вовсю, и мои указы о временном закреплении земли за теми, кто ее обрабатывает, лишь отчасти сдерживали стихию. Нужны были законы, нужен был новый Уложенный собор, или как я его назвал — Земское Собрание. И оно должно было состояться в Москве, в древней столице, как символ возвращения к корням, к народной правде.